— Она всё вернет с головы на ноги! — Никита целует мою руку. — Я теперь способен понять многое, мама. Еще позавчера бы не смог, а сейчас смогу.
— Я видела твою мать, — неожиданно заявляет мне Таисия Петровна. — Эта женщина не может быть твоей матерью!
— И тем не менее, она моя мать, — вежливо отвечаю я, не зная, какой тон подобрать для общения с разволновавшейся женщиной.
— Илья очень меня любил! — Таисия Петровна вдруг повышает голос, и он становится тонким, почти жалким. — Смею вас обоих уверить, именно любил! Это я должна была стать его женой.
— Насколько мне известно, — я аккуратно отвечаю на выпад, — это вы вышли замуж за друга моего отца, несмотря на силу вашей любви к Илье Вяземскому.
— Алексею всегда надо было то, что есть у Ильи! — снижая голос до шепота, говорит мать Никиты. — Такую же фирму, такую же машину, такую же женщину…
Поскольку мы с Никитой не отвечаем, Таисия Петровна продолжает, будто оправдывается:
— Меня сразил его напор, образ успешного, молодого, перспективного бизнесмена. Я заколебалась, засомневалась, а он этим воспользовался.
— Но ты сама ушла от Вяземского к Верещагину? — спрашивает Верещагин-младший.
— Сама! — жалко-гордо вскидывает голову Таисия Петровна. — Мне тогда казалось, что я выбираю самого сильного.
— А оказалось? — в вопросе Никиты ожидание разочарования.
— А оказалось, что он действительно сильный. И умный. И расчетливый. Всегда добивающийся того, что задумал. И всегда с выгодой. Никогда без… — мать смотрит на сына открыто, не пряча взгляда. — А потом он струсил. Просто струсил, как котенок, который долгое время изображал льва.
— Что было в письме, мама? — Никита упорно возвращает мать к теме и цели нашего разговора. — Ты достаточно много сказала, чтобы молчать дальше.
— Я сразу поняла, что у него есть женщина, — Таисия Петровна смотрит на нас лихорадочно блестящими глазами. — Я только не знала, кто… Думала, какая-нибудь молодая вертихвостка с модельной внешностью. И то, что это моя подруга, Ирина Ковалевская, я узнала в тот самый день, когда Алексей вернулся от Вяземского. С дурацким письмом и трусливым желанием как-нибудь свалить всё на Илью.
В гостиной светло и тихо. Слышны только наше дыхание и скрип, извлекаемый нервно сжатыми пальцами Таисии Петровны из кожаных подлокотников кресла.
— Я хотела вернуть Илью, — шепчет женщина. — Если не в свою жизнь, то хотя бы в свою постель.
Таисия Петровна снова вздергивает подбородок в жалкой попытке проявить стыдливую гордость, но получается только неловкая и неуместная заносчивость.
— Илья уже давно не жил со своей семьей. И семью свою ни в Москву, ни в Питер не перевозил. Встречался со случайными женщинами. Десятки проходных, ни к чему не обязывающих романов. А меня как будто нет… Вот же я… Совсем рядом. Одинокая и обманутая. Только руку протяни…
Таисия Петровна с опаской берется за бронзовый колокольчик, и Никита ее не останавливает. Очередная рюмочка баснословно дорогого и фантастически вкусного (Сашка пробовала!) хереса крепленой сладостью помогает женщине продолжить рассказ.
— Да. Я часто звонила Илье. Просила его найти ту, с которой крутит роман мой муж, его друг. Он терпеливо выслушивал меня и всегда отмахивался. Всегда. А я уже тогда знала, кто это… Накануне смерти твоего отца я позвала Илью в гостиничный номер, чтобы нас там застал Алексей. Но… Алексей в это время пытался свести концы с концами: скрыть следы своей финансовой аферы. Ему было не до меня.
Таисия Петровна внезапно начинает смеяться, тонко, жалобно, по-детски.
— Ему было всё равно, с кем я в гостиничном номере!
Видя недоверие на лице сына, мать начинает смеяться и плакать одновременно.
— Для тебя он был идеалом! Как же! Отец, который всегда рядом. Отец, который берет с собой на охоту и рыбалку. Отец, который усаживает тебя рядом во время настоящих важных переговоров. Тебя, молодого и жадно впитывающего всё: повадки, манеру говорить и одеваться, даже дурацкую привычку потирать большой и указательный пальцы.
Никита сглатывает и распрямляет широкие плечи.
— Успокойся, мама! Я верю тебе.
— Веришь? — по-старушечьи щурится моложавая женщина. — Тебе стало легче?
— Я бы не сказал, что легче, — Никита еще сильнее прижимает меня к себе. — Просто многое стало понятнее. Многое, но не всё. Что было в письме? Его признание в воровстве и измене? Прощание с семьей? Покаяние?