Мать смотрит на сына, как на сумасшедшего или, по крайней мере, слабоумного.
— Покаяние? Алексея? Бог с тобой, сынок!
— Тогда что? — Никита проявляет чудеса сыновьего терпения.
— Вранье, приправленное правдой, — устало выдыхает Таисия Петровна. — Или правда, приправленная враньем. Я не считала в процентах и объемах. Да. Вяземский прижал Алексея. Они вместе с Ковалевским нашли вора достаточно быстро. Но сами добивать не стали. Играли в благородство. Загоняли его в угол.
— И загнали… — вырывается у меня невольно.
— Вот еще! — восклицает Таисия Петровна и произносит с непонятным чувством, то ли злорадства, то ли досады. — Он сам себя загнал.
— Ты забрала письмо и вышла через дверь в шкафу? — спрашивает напряженный Никита. — Чтобы никто не узнал правду? Я ведь даже не заметил, что кто-то, кроме отца, был в комнате.
— Ты сам скрывал правду о его смерти, потратив немало сил и средств, — напоминает Таисия Петровна. — И ты прекрасно понимаешь, что без помощи Вяземского тебе бы это не удалось.
— Я не понимаю, — говорю я громко и отчетливо, испытывая непреодолимое желание выпить знаменитого хереса: если Таисии Петровне он так помогает быть в форме, то, может, и мне поможет. (Сашка хвалила!) — Я не понимаю, зачем моему отцу было помогать тебе, Никита, если он так хотел добиться справедливости? Разве не это была его цель, чтобы Верещагин ответил за воровство, обман друзей, предательство и… убийство?
— Что ж вы у него не спросили, Валерия Ильинична Вяземская? — с издевкой в голосе обращается ко мне мать Никиты.
— Князева, — тихо поправляю я ее и вижу поддерживающий, добрый взгляд мужа.
— Ну, тогда тебе это понравится, — беззлобно отвечает Таисия Петровна. — Твой отец помог моему сыну и заслужил его лютую ненависть. Как тебе?
— Ты дала мне понять всё то, что я предположил, — напоминает матери Никита, но не осуждающе, а как-то безысходно.
— Потому что я просила его помочь ради меня и тебя, — огрызается Таисия Петровна, но тоже как-то безнадежно, как старая слабая мышь, попавшая в мышеловку и теперь ругающая себя за то, что польстилась на бесплатный сыр. — А он помог ради нее.
— Нее? — поражаюсь терпению Никиты, ему вполне можно было бы стать духовником смертников, с таким запасом смирения и терпения.
В общении со мной я этой его способности раньше не замечала. Но я понимаю — это его мать. Мать, которую он долгих десять лет считал любовницей моего отца, а она ею не была. Физически чувствую вину сына перед матерью. Она осязаема, ощущаема и весомо давит на сильные широкие плечи моего мужа. И мне очень хочется разделить эту тяжесть, подставив свое плечо. Но я знаю, что он не позволит.
— Ирину! — свистящим шепотом говорит загнанная в угол женщина. — Их драгоценную Ирину Ковалевскую. Моя лучшая подруга была любовницей моего мужа и новой любовью моего первого мужчины.
— Вы хотите сказать… — начинаю догадываться я.
— Не хочу сказать! — резко отвечает Таисия Петровна. — А говорю.
— Ирина Ковалевская была любовницей и Вяземского? — ласково сжимая мою ладонь, осторожно уточняет Никита.
— Я не знаю, была ли, — аккуратно прокрашенные красно-коричневой помадой тонкие губы Таисии Петровны кривятся в некрасивой усмешке, которая портит ее безупречный вид. — Но она сама мне хвасталась, что заполучила в постель и того, и другого, а муж ни сном ни духом. Эту ветхозаветную приговорку, стерва, несколько раз использовала. Рэм сам виноват. Мозги с трех десятков собрали, ему одному в черепушку вложили. Талант. Почти гений. А пустоголовая крашеная блондинка с тремя пластическими операциями ему эти уникальные мозги пудрила.
— Мама… — вдруг испуганно говорит Никита.
Именно испуганно. Вот сейчас он что-то понимает, чего совершенно не понимаю я, и боится этого, отчетливо, по-настоящему.
— В якобы прощальном письме Алексей написал правду обо мне. Я не могла допустить…
— Хватит! — Никита резко встает и за руку поднимает меня. — Не надо пугать Леру, мама.
Пока меня испугал только испуг Никиты: я ничего не понимаю, но мать и сын это делают без слов. Карие глаза Никиты темнеют до черно-грозовых и подозрительно блестят. Карие глаза его матери наполняются слезами, которые катятся по ее щекам, никем не останавливаемые, крупные, тяжелые, покаянные.
— Я вернусь к тебе, мама. Скоро вернусь. Один. Без Леры. И мы поговорим еще раз, — дрогнувшим голосом обращается к матери сын.
— Бережешь ее? — прижимая к себе колоду карт, устало спрашивает Таисия Петровна.
— Берегу, — просто отвечает Никита. — И тебя берегу. Просто раньше я не знал, что беречь надо от этого. Теперь знаю.