— Просто серые, — улыбаюсь я.
— Нет! — спорит муж. — То светлые и невероятно глубокие, как космос. То темные и пугающе красивые, как космос.
— Да ты поэт! — шутливо иронизирую я.
— Не поэт, — мягко смеется он. — Но, как оказалось, способен и к словотворчеству. Когда я думал, что потерял тебя, то тратил долгие часы на подбор убеждающих слов.
— Давай! — веселюсь я. — Убеждай!
- Я хотел сказать, что был твердолобо упрямым, мстительно злым и иррационально нелогичным, но… — Никита ласково гладит меня по голове, как маленькую девочку. — Но одна прекрасная девушка убедила меня, что надо быть мягко доверчивым, безусловно добрым и рационально мыслящим.
— Неужели? — искренне удивляюсь я. — Такой резкий поворот на сто восемьдесят градусов! Голова не кружится?
— Кружится… — соглашается мой новый старый муж. — Еще как кружится! Показать?
— Мне показалось или ты хотел говорить о чем-то другом? — тревожусь я, видя и темные круги под его глазами, и растерянную грусть в глазах.
Никита долго молчит, обнимая меня и грея своим большим телом, потом отстраняется и говорит:
— Ты не догадалась?
— Нет… — совсем теряюсь я, не понимая, что именно его беспокоит. — Тебе так нужно это отцовское письмо? Что ты хочешь в нем найти?
— Мать уничтожила письмо, — с нажимом отвечает мне Никита. — Она этого не сказала, но это очевидно.
— Возможно, правильно сделала? — осторожно начинаю я. — Иначе следствие узнало бы о мошенничестве и отравлении. А значит, об убийстве Ковалевских.
Лицо Никиты искажает кривая улыбка, делающая его неузнаваемо странным, каким-то незнакомым.
— А так… — я пожимаю плечами, приподнимая его тяжелые руки. — А так и следствие, и ты придумали свои версии произошедшего и всё удалось скрыть.
— Я десять лет, Лера! Десять лет считал, что Вяземский — любовник моей матери под носом моего отца! А господин Верещагин был любовником госпожи Ковалевской, отравленной моей матерью в компании с ее мужем, господином Ковалевским.
— Матерью?! — с каким-то мышиным писком выдыхаю я. — Матерью?!
— Конечно, — лицо Никиты буквально сереет от тяжелых мыслей и раздирающих душу чувств, которые он то ли пытается скрыть, то ли, наоборот, обнаружить, открыть. — Это она. Она отравила соперницу, а заодно и ее мужа. Но это еще не всё… Есть еще одно обстоятельство. И оно убивает меня.
— Не всё? — у меня холодеют руки и ноги, кажется, начинается легкая лихорадка. — Убивает?! Что ты имеешь в виду?
— Я почти уверен в том, что моя мать убила и моего отца, — голос Никиты странно холоден и обманчиво безразличен.
На моем лице, наверное, отчетливый рисунок из паники, неверия, шока и сочувствия.
— Не может быть! — облекаю я в слова свою растерянность. — Ты не можешь быть уверен! Она тебе призналась?
— Да. Ты слышала, она спросила «Меня накажут?». Она не о Ковалевских. Она об отце, — в голосе мужа отчаянная досада и настоящее горе.
— Ты не можешь ошибаться? — все-таки сомневаюсь я.
— Хочу. Очень хочу. Но не могу, — Никита садится на кровать и привлекает меня к себе на колени.
— Но как же… — я продолжаю искать логику и здравое зерно во всем, что он говорит. — Была же экспертиза. Профессиональный эксперт не мог не заметить очевидного. Ты бы сразу знал.
— Заключение профессионального эксперта? — Никита горько усмехается. — Сам я ничего не заподозрил. Обнаружив труп отца, я позвонил самому близкому на тот момент человеку — твоему отцу. Всё остальное время всё вокруг контролировал он. Я был в шоковом состоянии. Только спустя полгода стал задавать себе вопросы, нанял частного детектива. Узнал о том, что моя мать постоянно общалась с Вяземским и по телефону, и вживую. Сразу сделал выводы. Какие пришли на ум первыми. Казалось, всё подтверждалось. Тем более Вяземский вдруг закрылся, перестал со мной общаться. Ни от чего не открещивался, но ни в чем и не признавался. Я обвинял его в связи с моей матерью — он усмехался. Я обвинял его в доведении до самоубийства моего отца — он усмехался и молчал. Я пугал его страшной смертью — он усмехался, молчал и без слов указывал мне на дверь.
— Он защищал Таисию Петровну? — предположила я, прижимаясь к его плечу носом и чувствуя горячую потребность самой защитить этого очень сильного человека.
— Нет. Не ее, — Никита берет мое лицо в широкие ладони. — Меня. Я только сегодня понял это по-настоящему. Человек, которого я истово ненавидел, которого я жаждал уничтожить, не стесняясь привлечь к этому и его единственную дочь. Человек, которого я мечтал не просто стереть в порошок, а даже, прости, Лера, довести до выбора смерти вместо жизни…