Осторожно открываю вторую — Сашка и ее сын Ванька. Третья — Вовка Зорин. Четвертая — Игорь Жданов. Мои лучшие и единственные друзья.
Еще четыре папки. А это чьи?
Так. Смешно и жутко одновременно. Кирилл Ермак. Сергей Перевалов (И Сергей-Филипп здесь!). В предпоследней папке "солянка сборная": Мышильда, Михаил Аронович и Георгий Михайлович, он же Георгоша, уже умершая Елизавета Васильевна Дымова, бабушка моей подруги Варьки, даже бабушкина подруга Алевтина Даниловна. О! Антон Горский — ведущий актер нашего драмтеатра.
Виктор Сергеевич с каменным лицом стоит возле меня и смотрит в стену, закрыв спиной объектив камеры.
Гадаю, что может быть в последней папке. Вернее, кто? Открываю. Незнакомый мне мужчина. Только фотографии. Много. Ни одного документа. Ни одного слова. Ни одного имени.
— Виктор Сергеевич! — окликаю я своего личного охранника. — Раз уж вы мне помогаете, ответите на пару вопросов?
— Нет. Не отвечу, — спокойно и равнодушно говорит мужчина. — Я ничего не знаю и не хочу знать. Вы хотели посмотреть, что в папках, — вы посмотрели.
— Но вы могли мне не разрешить, — напоминаю я, разозлившись.
— Смысл? — пожимает плечами Виктор Сергеевич. — Приди я минут на пятнадцать-двадцать позже, Игнат бы вам уже всё открыл и всё разрешил. Не покажу сейчас — будете искать возможность посмотреть потом. А это небезопасно.
— Насколько? — быстро спрашиваю я. — Вы думаете, что мой отец может сделать мне что-то плохое?
— Вам? — четко и медленно переспрашивает Виктор Сергеевич, пристально глядя мне в глаза, а потом кивая в сторону папок. — Вам — нет.
Меня до одури пугает этот кивок. Мои друзья? Те, кто составляют смысл моей жизни?
— Кто это? — спрашиваю я, подтолкнув к краю стола последнюю папку. — Я не знаю этого человека.
Виктор Сергеевич молча пожимает могучими плечами, ничего не отвечая. То, что раньше казалось мне простой уступкой отцу со стороны своенравной дочери, превращается в нечто трудно понимаемое.
МЕСЯЦ НАЗАД
— Ты же понимаешь, что мы не будем ходить в парк есть мороженое или посещать цирк по воскресеньям? — спрашиваю я отца, сидящего напротив в кресле и потягивающего виски из квадратного стакана со льдом.
— Более чем, — усмехается он, сделав знак, и ему приносят еще один стакан. — Я на это и не рассчитывал. Я прошу только того, о чем мы с тобой договорились неделю назад.
— Зачем тебе это? Мне скоро тридцать. Смешно думать, что мы сможем сблизиться как отец и дочь, — устало возражаю я, мечтая принять душ и лечь спать. — Я не отказываюсь от своего обещания. Но мне просто интересно, в чем твоя выгода.
— Выгода? — красивое лицо отца становится более живым, чем пару минут назад. — Думаешь, что все дело в выгоде? По-другому никак?
— Ты не стал бы так погружаться в чужие проблемы, мне кажется, — пожимаю я плечами, чувствуя, как болят шея и затылок.
— А ты много знаешь обо мне? — ласково спрашивает отец, с тревогой глядя в мои измученные глаза.
— Немного. Как и ты обо мне, — усталость почти раздавила меня.
— Ошибаешься. Я знаю о тебе почти всё, — последние слова, которые я слышу перед первым в жизни обмороком.
Я спала почти сутки. Об этом рассказала мне приятная женщина лет сорока по имени Екатерина, которая приставлена ухаживать за мной. Так объявил отец, пришедший меня попроведовать.
— Ты меня очень напугала, Лера, — говорит он, целуя мою руку. — Разрешишь провести полное медицинское обследование?
— Зачем? — невольно смеюсь я. — Я просто устала. Это первый в моей жизни обморок.
— Я знаю, — отвечает отец и неожиданно гладит меня по голове. — Боже! Лера! Какая ты красивая, девочка моя…
Я выросла без него. Он ушел от мамы двадцать два года назад, а я осталась с ней, хотя, я помню, как в детстве обожала его. Он казался мне лучшим в мире мужчиной, а он предал маму. Сейчас, с высоты почти тридцатилетнего возраста, я понимаю, что отношения мужчины и женщины — особое пространство. И со стороны судить кого-либо не стоит.
Но забыть свою детскую обиду не могу. Я даже заставляла маму сменить мою фамилию Вяземская на ее — Князева. Но мама сказала, что папа категорически против. Тогда я дождалась своего дня рождения и сама позвонила отцу, с которым не разговаривала почти год. Я попросила у него подарок.
— Всё, что в моих силах, и даже больше, — ответил обрадованный отец.
И я попросила мамину фамилию. Отец долго молчал. Мне уже показалось, что он положил трубку, как вдруг я услышала: