— В том-то и дело… — цедит сквозь зубы Верещагин. — Не если бы…
— Можете огласить? — предельно вежливо интересуюсь я.
— Огласить что? — теряется Верещагин, не двигаясь и уже буквально срастаясь своим телом с моим.
— Список преступлений моего отца, — поясняю я. — Хорошо бы и мой.
— Твой? — губы Верещагина медленно опускаются к моим губам.
— Мой. Список моих преступлений, — подсказываю я, не дергаясь и не уворачиваясь, почти в его рот, который прижимается к моему в ожидаемом терпком поцелуе.
Теперь я готова к поцелую, но он все равно меня потрясает. Напором, силой мужской страсти и гнева, словно я виновата в том, что Верещагин меня целует. Словно он не хочет этого делать, а я его заставляю. Сильные губы забирают мои себе, подавляя и наказывая. Но я не отвечаю. Слишком рано. И много чести. И Никита останавливается, резко отпускает меня, почти отталкивая.
— Ваш список готов! — с презрением говорит он. — Начнем с первого пункта?
В этот момент на лестнице раздаются шаги: это спускаются врачи скорой и Рита. Она суетится, обгоняя врачей.
— Никитон! Маме лучше. Она просто переволновалась, — докладывает Рита с широкой радостной улыбкой, в эмоциональном порыве бросаясь Верещагину на шею. Никита обнимает ее, пристально глядя мне в глаза.
— Я рад, — мрачно говорит подруге Верещагин.
Он сам провожает врачей, что-то негромко у них спрашивая. Мы с Ритой спускаемся в гостиную. Елена Барон полулежит на красном диване, уткнувшись в телефон.
— Как Таисия Петровна? — рассеянно спрашивает она. — Ей лучше?
— Лучше! — Рита идет за своим бокалом и залпом выпивает белое сухое вино. — Ух! И переволновалась же я!
— Как всегда! — небрежно фыркает Елена. — Не утомляет?
— Нет! — беззлобно отвечает ей Рита, показав язык. — Это тебе безразлично здоровье мамы Никитона!
— Не блажи! — брезгливо морщится Елена. — Всё с ее здоровьем в порядке. Нервы. Что с ужином? Он закончился?
— Только начинается! — в голосе вернувшегося Верещагина я слышу злорадные нотки. — Нас ждет горячее и десерт!
Семейный ужин-фарс продолжается. За столом господин Верещагин, его «жена» и две подруги. Варька сказала бы «конфуз». Сашка…, в общем, тоже сказала бы…
— Прекрасное мясо! — хвалит жаркое из кролика Рита. — Соус — песня! Ты попробовала, Лера?
— Я не ем крольчатину, спасибо, — вежливо отвечаю я, отдавая должное красной рыбе в икорном соусе.
— Почему же? — ухмыляется Елена. — Жалко пушистого зверька?
— И поэтому тоже, — мягко отвечаю я, начиная внимательно разглядывать Елену: от высокого лба и красиво подведенных глаз до пухлой нижней губы, созданной для горячих поцелуев. Вот интересно, Верещагин ее целовал, так, как меня? Какая ерунда меня интересует! Я продолжаю исследовать лицо Елены и заканчиваю. — А крокодилов не ем, потому что противно.
На лице журналистки Барон появляется выражение растерянности и досады. Пока она раздумывает, что мне такое ответить, чтобы меня расстроить, кулинарная беседа продолжается.
— А мы с Никитоном ели медведя и кабана! — сделав страшные глаза, рассказывает Рита. — Никитон — охотник!
— Хороший? — интересуюсь я у Риты, но смотрю в глаза Никите.
— Опытный, — отвечает он с предупреждающей интонацией в голосе, и я понимаю, какую охоту он имеет в виду.
— Это страсть? — балансирую я на грани дозволенного, отправляя в рот кусочек ароматной рыбы. — Настоящая?
— Безудержная, — отвечает мне Верещагин, затягивая мои глаза в поединок взглядов. То, что мы ведем пикировку при свидетелях, добавляет моменту и пикантности, и адреналина.
— Надо найти способы для удержания, — советую я, начав игру словами.
— Безумная, — предлагает Верещагин.
— Всё надо делать с умом, — поучаю я, пригубив бокал вина.
— Бешеная, — парирует Никита. — Ум не справляется с бешенством.
— Ум должен справляться со всем, — умничаю я, отставляя бокал и видя, как вытянулись и застыли лица Елены и Риты. Елена растеряна и напряжена. Рита удивлена, но довольна. — Иначе безудержность, безумство и бешенство сыграют с тобой злую шутку.
— Потому что упущу? — впиваясь в меня горячим темным взглядом, спрашивает Верещагин, забирая в плен мою руку и тягуче медленно поглаживая косточки на тыльной стороне ладони.
— Потому что она слепая, стихийная, звериная, а значит — гибельная, — честно говорю я его бешеному взгляду.