Верещагин смотрит на меня и отвечает ей:
— Нет, Рита. Сегодня не до тебя. Извини. Сейчас вызову тебе такси.
— Я понимаю, — вздохнув и подмигнув мне, говорит подруга Верещагина.
Как же ты не права, Рита… Ничего-то ты не понимаешь…
Через полчаса мы остаемся одни. В гостиную бодрым шагом заходит Таисия Петровна и, увидев меня, сидящую за столом с чашкой чая, резко останавливается, словно налетела на невидимое препятствие. Еще как видимое!
— Тебе лучше, мама? — саркастически усмехаясь, спрашивает Верещагин. — Настолько, что ты даже встала, преодолев боль в сердце?
— Я живу с этой болью много лет! — кривится в печальной улыбке Таисия Петровна. — Жаль, что ты, сынок, этого не понимаешь.
— Я понимаю больше, чем ты думаешь, — возражает Верещагин матери. — Но я рад, что тебе легче.
По выражению лица моего «мужа» понятно, что он не рад, а совершенно не сомневается, что ей и тяжело-то не было.
— Чашечку горячего зеленого чая! — устало просит Таисия Петровна у прислуживающей девушки. — Только обязательно «Три самурая»!
Неожиданно Таисия Петровна обращается ко мне:
— Не хотите попробовать, Лера, мой любимый чай? Он с дыней, персиком, грушей, киви, лимонной травой, цветками граната и мальвы.
— Нет. Спасибо. Похоже на компот, — миролюбиво отвечаю я женщине. — Звучит заманчиво, но я уже выпила две чашки черного чая.
— Черный чай портит цвет лица, — наставляет меня Таисия Петровна.
— Такое лицо невозможно испортить, — возражает ей Верещагин, беря мою руку и целуя ее. — Не лицо — икона.
— Обожествлять женщину не в твоих привычках, — поджав тонкие губы, подведенные свежей розовой помадой теплого оттенка, говорит Таисия Петровна.
— Я изменил многие свои привычки, мама. И не только благодаря Лере, но и тебе, — не глядя на мать, отвечает сын. — Мои представления о женщине, заложенные и воспитанные еще отцом, претерпели существенные изменения.
Таисия Петровна снова поджимает губы, но ничего не говорит.
Зато не молчу я:
— Не стоит обожествлять никого. Ни женщину, ни мужчину. Так разочарование слабее и менее болезненное. Но в любом случае переосмыслить свой жизненный опыт всегда полезно.
— У тебя, дорогая, тоже есть такой опыт? — ласково спрашивает меня Верещагин.
— Мне тридцать лет, — напоминаю я. — Конечно, есть.
— А мне почти сорок, — напоминает он. — Но мне неприятно слышать о твоем опыте, касающемся других мужчин.
Таисия Петровна осуждающе смотрит на нас, ведущих новый странный диалог. Мы как будто прощупываем чужую территорию ночью и вслепую.
— Большинство мужчин предпочитают строить серьезные отношения с женщинами из порядочных семей. Им не хочется связываться с неадекватными женщинами, имеющими негативный семейный опыт, — говорю я.
— Ради чувств можно и рискнуть, — тут же отвечает Никита. — Когда мужчину охватывают чувства, он становится слепым.
— И глухим, — добавляю я.
— Тоже опыт? — быстро спрашивает Верещагин и лениво добавляет. — Как тебе за тридцать лет удалось не попасться на крючок самой и никого не поймать?
— Я не люблю рыбалку и охоту, — вслух рассуждаю я, видя, как лицо «свекрови» с каждой нашей репликой, небрежно брошенной друг другу, вытягивается от удивления все сильнее.
— Между вами все хорошо? — осторожно спрашивает она нас.
— Между нами чувство, которое трудно удерживать в рамках, — снова не глядя на мать, поясняет сын. — Держусь из последних сил.
После этих его слов краснеет Таисия Петровна, а не я, как было бы положено.
— Ты смущаешь мать! — вяло возмущается она.
— Хотел смутить не ее, — честно отвечает Верещагин, прожигая меня тяжелым взглядом еле сдерживающего свой порыв человека. — Но Лера у нас человек сдержанный.
— В отца, — парирую я, внимательно наблюдая за реакцией «родственников».
Таисия Петровна нервно сглатывает, отставляя чашку с чаем. Верещагин прищуривается и говорит:
— Я вижу.
Я понимаю, какое чувство он имеет в виду. Это презрительная ненависть. Он презирает меня за то, что сделали когда-то мой отец и его мать. Почему же тогда не самого себя?
— Я устала и хотела бы отдохнуть, — обращаюсь я к «мужу». — У меня много планов на завтрашний день.
— Можно ознакомиться? — лаская взглядом мою шею, интересуется Никита. — Я мог бы помочь.
— Это девичьи заботы, — отмахиваюсь я, вставая и вопросительно глядя на Верещагина.
Он тоже встает и протягивает мне руку. Под подозрительным взглядом матери мы выходим из гостиной и снова поднимаемся по лестнице с чудесными птичками на поворотах перил. Теперь это не второй, а третий этаж. За нами бесшумно движется Виктор Сергеевич.