— Тогда мне и объяснять не нужно, — не удержав вздоха, говорю я.
Аппетита больше нет. Как и желания общаться.
— Ты думаешь, я не понимаю, что ты далека от отца и его жизни? — Верещагин зло улыбается. — Знаю, понимаю, принимаю. Но это не отменяет твоей роли в том, что я запланировал.
— Ты заходишь слишком далеко, — медленно говорю я. — Фарс с женитьбой на мне ничего тебе не даст.
— Я так не думаю, — отвечает Никита. — Пока мой план выполняется без сбоев.
— Первый пункт — женитьба. Второй — ее огласка. Третий — совместное проживание, — перечисляю я, не торопясь. — Всё верно?
— Верно, — напряженно отвечает мне Верещагин, протягивая руку, чтобы взять мою. — И мне нужно настоящее совместное проживание.
— Это не нужно мне, — забираю я свою руку. — Трагедия в твоей семье ко мне не имеет никакого отношения.
— Ошибаешься, — по тону понимаю, что Верещагин начинает заводиться. — Отношения твоего отца и моей матери привели к тому, что я потерял самого близкого, самого любимого для меня человека. Ему было всего лишь пятьдесят лет. Твоему отцу нечего терять, кроме своего бизнеса и тебя. И он потеряет всё.
— Не понимаю, — стараюсь говорить спокойно, но его горячность, слепая, непонятная уверенность в абсолютной бессмыслице нервируют меня. — Если ты собираешься меня убить или подстроить мою смерть, то зачем сообщать об этом жертве? Ее муки тебя забавляют?
— Меня позабавят муки твоего отца, получившего справедливое наказание, — устало отвечает Верещагин.
— Он сможет меня защитить, — парирую я. — Да я и сама не беспомощна.
— Надеешься на друзей? — почти смеется надо мной Верещагин. — Глупо. Даже если Жданов и Быстров используют весь арсенал собственных возможностей, объединившись со своими отцами и с твоим отцом, со мной они не справятся. Без моей подготовки — да. Но ты же помнишь, как давно я начал готовиться?
— Если ты думаешь, что, для того чтобы освободить меня от тебя, мой отец отдаст тебе весь свой бизнес, то ты серьезно ошибаешься. Грош цена твоему частному детективу и твоим собственным наблюдениям, — откровенно насмехаюсь я, перестав беречь его чувства. — Была бы я еще невинной школьницей — куда ни шло! А так…
— Ты явно недооцениваешь его отношение к тебе, Лера, — теперь надо мной насмехается он. — И твой возраст не имеет значения.
— Ошибаешься, — возражаю я. — Возраст женщины всегда имеет значение. Теперь у меня есть мозги.
— У тебя есть, прежде всего, сногсшибательная красота, — шепчет Верещагин. — Она значительно усложнила исполнение моего плана. Но не отменила его. И если ты думаешь, что мужское желание твоего тела перевесит желание мести, то это ты ошибаешься!
— Мелко и противно, — презрительно говорю я. — Недостойно такого серьезного и взрослого мужчины.
— Твое презрение я переживу, — равнодушно отвечает Верещагин. — Я из тех, у кого цель оправдывает средство. И мне наплевать как на твои чувства, твои переживания, так и на свои собственные. Даже мать это уже поняла. Думаешь, почему так участились ее сердечные приступы? Она не может поверить, что сама превратила меня в чудовище. А у каждого чудовища должна быть своя красавица. И у меня будешь ты.
— Перечитай Аксакова, — советую я, вставая. — Красавица спасает чудовище любовью. Не боишься?
— Чего? — пораженно спрашивает он. Моя реакция его удивляет.
— Любви, — объясняю я снисходительно, словно передо мной маленький несмышленый мальчик.
— Я в ней не нуждаюсь. Теперь, — отрезает Верещагин и тоже встает.
— Но ты нуждаешься в моей помощи, которую не получишь, — оставляю последнее слово за собой.
— Посмотрим! — «муж» не дает мне быть последней в споре.
Виктор Сергеевич открывает для меня дверь автомобиля и с беспокойством заглядывает в глаза.
— Всё в порядке? — тихо спрашивает он.
— Конечно! — беспечно отвечаю я, еле сдерживая рвущуюся наружу злость. Как там говорит Сашка: «Хочется уронить и пинать ногами!»
И снова мы вдвоем на заднем сиденье. И опять молчим. Когда я в уме проигрываю уже десятый вариант выхода из ситуации, Верещагину звонят. Собеседница говорит так громко и взволнованно, что я слышу каждое слово, несмотря на то, что громкая связь не включена.
— Никита Алексеевич! Тимоше плохо! Что нам делать?
Пока Верещагин что-то отвечает почти рыдающей девушке, потом звонит какому-то врачу, которого называет Федор-дружище, и просит помочь, пока отдает распоряжение Виктору Сергеевичу разворачиваться, я рассматриваю его лицо: лоб, скулы, глаза, губы, подбородок. У него очень интересное лицо. Это лицо мужчины, который всё для себя решил и идет к своей цели. И нет таких препятствий, которые могут его остановить.