— Тим! — громкий и строгий окрик Верещагина застает обезьянку врасплох, и она выпускает из рук-ног мою сумочку. — Нельзя!
Тимофей обижается и, обняв Федора за шею, прячет мордочку на его плече.
— Это какая обезьяна? — миролюбиво спрашиваю я у Федора, гладящего животное по спине.
— Зеленая мартышка, — почему-то шепотом объясняет мне Евгений. — Но он не любит это слово. Наверное, когда его ругали и били хозяева, они его постоянно говорили.
— Его били? — ужасаюсь я.
— Постоянно, — вздыхает Женька. — Федор его долго лечил.
— Я знаю, что это прозвучит грубо и жестоко, но я хотел бы, чтобы таких людей наказывали соответственно, — Федор меняется в лице, его голубые глаза вспыхивают огоньками гнева. — Хозяйка, эта дура, (обезьянка хлопает Федора ладошкой по лбу) била Тимошку ремнем. Настоящим мужским ремнем. Пряжкой! На мой взгляд, ее не надо судить по тем законам, которые у нас есть. Ей надо выписать ровно столько ударов пряжкой ремня, сколько раз она била несчастное животное. Причем, лупила, куда попало: по спине, по голове, по ногам. Как вы думаете, Лера? Вот ваш муж поддерживает мое мнение.
Не ожидая такого серьезного вопроса и не зная, что ответить сходу, я растерянно молчу.
— Женька, добрая душа, всё ждет, когда по стране над такими садистами суды будут с реальными приговорами, а не штрафами, — разбавляет молчание Евгений.
— Не согласен! — горячится Федор, беря второй пряник и откусывая от него почти половину. — Вот получила бы она тридцать ударов пряжкой по холеному лицу, по загорелым плечам, по тонким рукам с маникюром…
— Тогда кому-то, такому, как вы, Федор, надо будет стать палачом, — осторожно, но осознанно говорю я охваченному праведным гневом ветеринару. — Вы думаете, это легко?
Федор распахивает на меня свои голубые глаза, в которых отражается изумление.
— Я?
— Вот вы бы, будь у вас такая возможность, взяли бы на себя выполнение приговора? — настаиваю я. — Кто-то же должен привести его в исполнение? Почему не вы, если так сильно веруете в «око за око»?
— А ты, любовь моя, — Верещагин разворачивает меня к себе лицом, — не согласна с Библией?
— Это слишком буквальная трактовка, — дерзко говорю я, встречаясь с ним взглядами. — Я верю в возмездие.
— Где? Когда? После смерти? — Никита резко бросает в мою сторону вопросы. — Не поздновато?
Я прекрасно понимаю, что мы с ним сейчас говорим не о животных и их истязателях, а о своих отцах.
— Мы не можем знать наверняка, что каждый из нас получит по заслугам там. Поэтому, я уверен, каждый должен получить здесь. Причем, соразмерно содеянному, — Верещагин сух, зол, категоричен.
— Проблема в том, что считать соразмерностью, — вздыхает Федор. — Я понимаю, что хочет сказать Лера. Помнишь нашу первую неспасенную собаку, Никита?
Я чувствую, как мышцы ног и рук Верещагина напрягаются.
— Не будем об этом! — Никита запрещает Федору продолжать. — Давайте спокойно попьем чай. Тебе какой, Лера, зеленый или черный?
— Спасибо, я еще завтрак не переварила, — устало улыбаюсь я, отказываясь и вставая с колен «мужа».
— Ну, тогда мы, пожалуй, пойдем, — встает и Верещагин. — Спасибо, Федор, за помощь. Я сейчас вызову тебе такси. И вам спасибо, ребята, что Тимошку приютили.
— Приходите проповедать Тимку! — Женька провожает нас до дверей в обнимку с Евгением, а Тимошка ерзает на руках у ветеринара, с вожделением глядя на мою сумочку.
Представляю себе, как этого милашку с круглыми выразительными глазами бьют ремнем по голове, мордочке, ручкам и ножкам, и сердце сжимается в тошнотворном сочувствии.
— У вас, Лера, нет какой-нибудь живности, чтобы я мог ее наблюдать, лечить, если придется? — спрашивает Федор, лукаво улыбаясь. — Может, рыбки аквариумные или попугайчик?
— Нет, — улыбаюсь я в ответ, широко, искренне. — Из живности у меня есть только муж.
— Я мог бы попробовать полечить и его, — чешет затылок ветеринар. — Но что-то мне подсказывает, что, как Тимошка, этот зверюга не дастся.
За «зверюгу» Федор тут же получает черным кулачком по щеке.
— Ты считаешь меня палачом? — неожиданно спрашивает Верещагин уже в лифте.
— Не важно, что считаю я, — медленно отвечаю ему. — Важно, что решил для себя ты. А ты решил мстить. Значит, ты не палач. Палач не может испытывать к жертве никаких чувств: ни ненависти, ни сочувствия. Это его работа. А ты презираешь и ненавидишь.
— Ты права, — крепкое объятие чуть не заставляет меня охнуть от неожиданности. — Я полон чувств. Разных. Противоречивых. Сильных. Значит, я не палач? Так кто же я?