Наступает неловкое молчание, тяжелое, давящее. Молчание как наказание. Значит, Верещагин считает виноватым и этого друга своего отца. Может, его недовольство поведением Андрея вовсе не ревность взрослого мужчины по отношению к фиктивной жене, а часть его собственных сложных отношений с этим миром, предавшим его отца.
Попрощавшись со всеми небрежными кивком, Верещагин буквально запихивает меня в автомобиль на заднее сиденье. Кивок — и водитель с охранником выходят. Мы уезжаем вдвоем.
— Не спросишь, у кого день рождения? — в зеркале заднего вида насмешливые глаза довольного своей выходкой мужчины-мальчишки.
— Увижу, — отвечаю я и спрашиваю. — А это удобно, если с тобой буду я?
— Боюсь, если я буду без тебя, именинник удивится, — загадочно смеется Никита, у которого заметно улучшилось настроение. — Не спросишь, куда едем?
— Если хочешь, спрошу, — миролюбиво соглашаюсь я, хотя спрашивать и не собиралась. Зачем? Что от этого изменится? Маршрут? — Никита, скажи, а куда мы едем?
— Именинник выбрал Темпл-Бар на Бауманской, — услужливо говорит Верещагин.
— У нас есть подарок? — интересуюсь я, почувствовав, что Никите хочется общаться.
— Есть, не волнуйся, — улыбка в зеркале.
В уютном зале на кремовых диванчиках с большими пестрыми подушками вокруг темно-коричневого длинного стола сидит веселая разношерстная компания во главе с дядей Федором. Людей много, человек пятнадцать.
— Друзья! — Федор, обнимавший до этого платиновую блондинку в розовом мини, вскакивает в радостном порыве. — Они пришли! А вы не верили! Мой добрый гений Верещагин и его красавица-жена Лера.
— Верещагин, Верещагин! — щебечут молоденькие девушки, хихикая и толкая друг друга локтями. — Сам Верещагин!
— Дожили! — обнимая Никиту, иронизирует Федор. — Сам Верещагин! Какой почет имениннику!
— Не завидуй! — усмехается Верещагин. — Я брутальнее тебя и харизматичнее. У девочек просто хорошее зрение.
— А я храбрее! — хохочет блондин Федор, которому очень идут черная футболка и черные джинсы. — Ты боишься змей!
— Опасаюсь, — поправляет друга Никита.
— Вид у вас какой-то… светский, — внимательно рассматривает нас Федор. — Откуда такой бомонд к скромному ветеринару?
— С концерта, — объясняю я, улыбаясь и протягивая руку имениннику. — С днем рождения!
— Ее можно целовать? — с надеждой спрашивает Федор Верещагина.
— Конечно… нет, — с ленивой усмешкой отвечает Никита.
— Так и знал! — сетует Федор, пожимая мою руку. — Можно хотя бы на «ты»?
— Конечно… да! — смеюсь я.
С противоположного конца стола со счастливыми улыбками нам машут Женька и Евгений. Федор усаживает нас рядом с собой, требуя от Верещагина тост.
— За благородного и сильного человека! — поднимает рюмку коньяка Никита. — Мой… наш подарок подгонят, куда скажешь.
Верещагин достает телефон и показывает Федору фотографию. Сказать, что Федор поражен — ничего не сказать. Он распахивает глаза и странно стонет:
— Не может быть! Это он? На ходу?
— Может. Он. На ходу, — улыбается Никита, подмигивая и показывая фотографию мне. — «ИЖ-49». Раритетный мотоцикл. Федору достался от прадеда.
— Никита его восстановил! Представляешь, Лера?! — перевозбудившийся Федор залпом выпивает огромную кружку пенного пива. — Мне все мастера отказали! Я счастлив! Спасибо, друг!
В течение двух часов я сижу рядом с Верещагиным с бокалом прохладного белого вина в руках и наблюдаю за происходящим. Девчонки, окружающие Федора, строят глазки Никите, виновато мне улыбаясь. Гости произносят тосты, рассказывают байки из жизни ветеринара дяди Федора.
Верещагин прижимается бедром к моему бедру и, как я ни пытаюсь отодвинуться, становится только хуже. Горячее мужское бедро опаляет меня жаром, словно мы сидим в сауне, а не в баре. Мне кажется, что чулок на правой ноге сейчас просто расплавится, и я получу ожог. Никита смотрит на мою ногу, но, кажется, что видит он ту самую резинку от чулка, которую я опрометчиво показала ему, выходя из машины.
Верещагина раздирают противоречивые чувства и эмоции: это понятно и по тому, как он каменеет каждый раз, когда контакт бедер усиливается, и по тому, как время от времени смотрит на меня, жарко, тяжело, пугающе. Карие глаза то вспыхивают, то мутнеют, подергиваясь легкой дымкой плохо контролируемой страсти. Похоже, скоро меня ждут серьезные проблемы. Не тот это мужчина, которого можно разжечь, растравить, а потом просто отставить остывать в стороночке, как свежеиспеченного Колобка на подоконнике.