— Тебе жаль меня? — сухие горячие губы начинают рисовать дыханием мои брови. — Не хочешь пожалеть и приласкать?
— Жалость унизительна и губительна, особенно в твоем случае, — наше дыхание переплетается, и я уже не понимаю, сама ли я дышу, или он дышит вместо меня.
— Я тоже так думал, — до соединения губ в поцелуе остались миллиметры. — Бесился от невозможности объяснить самому себе. А потом вдруг понял, что важно другое.
— И что же? — не могу удержать вопроса и задаю его.
— Потребность. В тебе, — Верещагин отстраняется, не пройдя последние миллиметры. — Она сильнее, чем в еде и воздухе.
— Иллюзия, — упрямо настаиваю я. — Значит, ты не хочешь ни есть, ни дышать. Или так привык к тому, что ешь и дышишь, что готов обойтись без этого. И это ошибка. Причем фатальная.
— А если нет? — он, наконец, целует меня, не отпуская долго, несколько минут, потом неприязненно говорит. — У меня такое ощущение, что я тебя насилую…
— Ты не далек от истины, — тут же отвечаю я, стремясь задеть его как можно сильнее. — В этой игре участвуют двое. А ты играешь один.
Верещагин отпускает меня, делает шаг назад, но возвращается и ощутимо больно впивается сильными пальцами в плечи. Не выдержав, морщусь, но он не понимает почему:
— Что со мной не так? — почти кричит он. — Чем я хуже всех предыдущих твоих мужчин? Некрасивее? Беднее? Проще?
— Глупее, — сознательно хамлю я, вызывая новую гримасу отвращения на мужественном красивом лице. — Умный мужчина понимает, что ему отказали, с первого раза.
— Моя глупость заключается только в том, что я не беру то, что могу взять, а зачем-то веду с тобой эти душеспасительные разговоры, — резко отвечает он, отпуская меня и выходя из комнаты.
Тут же в нее заходит Виктор Сергеевич.
— Могу я показать вам вашу комнату?
— Вы ориентируетесь в моем доме лучше меня? — нервно спрашиваю я странного мужчину.
— Это пока, — отвечает он, жестом приглашая идти за ним.
Моя комната оказывается на втором этаже. Она очень большая, с гардеробной, ванной и балконом, выходящим на искусственный пруд.
— Я вообще не понимаю, что вы делаете, — говорю я, вглядываясь в его спокойное и приветливое лицо.
— Не стоит напрягаться, — улыбается он. — Всё разъяснится постепенно.
Мне хочется ответить ему, что всё должно разрешиться немедленно, но я осознаю, что это невозможно.
— Мой отец наверняка пытается дозвониться до меня, — провожу я аккуратную разведку.
— Несомненно, — вежливо соглашается Виктор Сергеевич.
— Но дозвониться не может, — осторожно констатирую я.
— Скорее всего, — подтверждает охранник.
— Но он знает, что я здесь, — предполагаю я.
— Безусловно, — подсказывает он.
— Вы можете увезти меня к нему? — интересуюсь я.
— Могу, но не увезу, — отвечает Виктор Сергеевич.
— Странно, что между Верещагиным и Вяземским вы выбрали Верещагина, — говорю я, а потом намеренно обижаю мужчину. — Неужели Верещагин настолько больше платит? Или у него на вас, как в кино, чудовищный компромат?
Виктор Сергеевич не обижается, а тепло улыбается мне и интересуется:
— Никита Алексеевич приглашает вас в беседку к пруду пить чай. Что мне передать ему?
Я не даю увести меня от темы разговора:
— Как вы объясняете отцу всё происходящее со мной? Он же умный человек. Неужели покупается на ложно выигрышные ходы Верещагина?
— Моя задача — не вмешиваться в действия этих людей. Мой приказ — быть всегда возле вас, — охранник терпеливо ждет моей следующей реплики.
— Вы хотите сказать, что Вяземский верит вам? — настаиваю я на ответе.
— И это тоже, — кивает Виктор Сергеевич. — Но по-настоящему я служу только одному человеку. И это ни тот, ни другой.
— Вы не скажете кто? — понимаю я, ощущая, как скручивает желудок от ощущения нереальности происходящего. — Есть еще кто-то?
— Всегда есть еще кто-то, — философски отвечает мужчина. — Так как насчет вечернего чая?
— Скорее, ночного, — поправляю я его, глядя на часы. — Первый час ночи.
— Время — вещь относительная, — снова философствует Виктор Сергеевич. — Горячий чай прохладной осенней ночью согревает и вдохновляет.
— На что? — удивляюсь я.
— На жизнь, — улыбается мой странный охранник.
В крытой беседке тоже есть камин, березовые дрова в нем горят ярким веселым пламенем, издавая приятный треск и создавая обманчивое впечатление уюта и безопасности.
— Ты любишь красный чай? — звучит неожиданный вопрос. — Юньнаньский красный чай со вкусом миндаля и меда?