— Откажись от мести, — прошу я шепотом. — Или перед тем как мстить, вырой две могилы.
— Что? — холодным мертвым голосом переспрашивает Верещагин. — Что ты сказала?
— Это не я. Это Конфуций, — обреченно и безнадежно отвечаю я.
Верещагин, не глядя на меня, садится на маленькую скамеечку в паре шагов от кромки воды и негромко, но отчетливо говорит:
— Не могу. Я болен желанием добиться справедливого возмездия. И что бы ты ни говорила — эта болезнь неизлечима.
— Неизлечимо болен… — не верю я. — Чем? Слабоумием?
Я сажусь рядом и терпеливо спрашиваю:
— Я не понимаю. Объясни. Мой отец предал твоего отца. Твоя мать предала твоего отца. Твой отец покончил с собой. Мой присвоил себе чужое. Виноградов-старший тоже в курсе. Законным способом доказать это ты не можешь. Тогда почему?
— Что почему? — я слышу, как по-настоящему скрипят его зубы, когда он сжимает челюсти.
— Почему ты мстишь мне и детям Виноградова? — я кладу ладонь на его колено и совершенно по-детски упрекаю. — Это несправедливо. Нечестно.
Верещагин молчит, ничего не отвечая.
— Причину своей боли ты прекрасно знаешь. Теперь будь сильным — прости. Не Вяземского, не Таисию Петровну, не Николая Игоревича. Себя прости за ненависть.
— Если мне понадобится духовник, я пойду в церковь! — грубит мне озлобленный и напряженный мужчина. — Так можно от прощения договориться до чувства глубокой благодарности врагу за преподнесенный урок!
— Прощать и пережить — разные вещи, — настаиваю я, пока мне не заткнули рот и не запретили говорить. — Ты уже искалечил себя. Не надо калечить меня и Виноградовых. Сколько бы это ни стоило.
Верещагин поворачивается ко мне всем корпусом:
— Моего отца нет. Ты понимаешь это? Его нет. Он точно так же, как и твой, мог бы сейчас жить, открывать выставки, сниматься на телевидении. Он мог дождаться нашей свадьбы и внуков.
Так… Приехали… Ещё и это… Он продолжает свою дуэль, только теперь не с Андреем, а со мной…
— Послушай! — я по-прежнему не убираю ладонь с его колена. — Эту часть твоих фантазий мы обсуждать не будем. Ты хотел меня использовать — передумал. И бог с этим!
— Я не передумал, — его ладонь накрывает мою и до боли сдавливает. — Я не откажусь от своего решения. Господам Виноградову и Вяземскому должно быть так же плохо, как и мне.
— Ты не хочешь слышать ни меня, ни кого-то еще, — сдаюсь я, пытаясь забрать руку.
— «Советы мы принимаем каплями, зато даем ведрами». Это тоже Конфуций, — отрезает Верещагин вставая и подавая мне удочку.
— Не буду, — вредничаю я. — Ни ловить, ни есть. Отпусти ту, что я поймала.
— Она может не выжить. У нее порвана губа, — мужчина мрачен и задумчив.
— И я, — говорю я, подняв лицо к нему. — Я тоже могу не выжить. У меня тоже порвана губа. А ты продолжаешь дергать.
Когда мы возвращаемся в дом, Верещагин отдает пойманного мною золотого карпа на кухню. Свой выбор он сделал. Так и меня скоро приготовят по его приказу в сухарях или в сметане.
Глава 14. Туман
В диалоге с жизнью важен не ее вопрос,
а наш ответ.
Человек — единственное животное,
которое причиняет другим боль,
не имея при этом никакой другой цели.
— Всё, что неожиданно изменяет нашу жизнь, — не случайность, — ласково говорит мне Варя.
Ее голос в телефонной трубке звучит успокаивающе и убаюкивающе, согревает и утешает, как теплое молоко перед сном. Или я всё-таки очень хочу спать.
— Давай подумаем, зачем в твоей жизни появился Верещагин? Вот такой, жесткий, грубый, опасный?
— В наказание? — недоверчиво спрашиваю я, устало рассмеявшись. — Как учитель и урок?
— О! — Варя иронично усмехается. — Это очень глобально! Так масштабно мыслить мы пока не будем… Давай по-другому. Что появилось в твоей жизни вместе с ним? То, чего до этого не было точно?
Отвечаю подруге, не задумываясь, очень быстро:
— Эмоции! В основном, негативные! Ощущение бессилия что-либо объяснить, доказать.
— И чем это плохо? — наивно спрашивает Варя. — Ты только не обижайся, Леруся, но у тебя очень ограниченный лимит на выдачу эмоций окружающим. Теперь ты точно знаешь, что у тебя они есть.
— И что дает мне это знание? — не понимаю я истинного смысла Вариных умозаключений. — Он пробил меня эмоционально. Я теперь дырявая… В чем счастье?
— Не совсем счастье, — терпеливо вздыхает Варя. — Скорее опыт.