Была ли Анна одной из них? И если да, где она могла быть?
Парамедики нашли мистера Ноября лежащим посреди улицы посреди ночи в ещё одном неблагополучном районе. По их оценкам, он пролежал там около двух часов, прежде чем кто-то из местных догадался позвонить. Они удивились, что у него остались кошелёк и обувь. После того как я была его медсестрой, я не удивилась. Он был бойцом. И в вампирах, даже частичных, было что‑то странное — они словно естественным образом отвлекали от себя человеческое внимание.
Но зачем дневному слуге заботиться о маленьких девочках? Я огляделась по сторонам. Да и зачем мне это нужно? Я всё ещё могла уйти прямо сейчас, сделать вид, что ничего не видела. Но… я не могла себя остановить. Я не знала, что значит «спасена», — но, кажется, догадывалась, зачем он их спасал. Чтобы добраться до неё. До Анны. Только в этот раз у него не получилось.
Из-за меня.
Я опустилась на колени и начала рыться в других коробках — тех, что не были помечены «Спасена», — разбрасывая снимки по полу, пока не нашла её.
Анна. Девочка с его фотографии, та самая, что до сих пор лежала у меня в кармане. Почти столетие снимков: сначала семейные портреты, семья из пяти человек, потом остальные члены семьи исчезали, а фото превращались в порнографические сцены. От сепии — к чёрно-белым открыткам, к цветным полароидам и, наконец, к распечаткам цифровых кадров.
Я не могла представить, насколько ужасно это должно быть — когда единственная память о том, кого ты любил, — это фото, где другие унижают его, — и ты надеешься и молишься, что сможешь сопоставить одеяло с какой-то стеной, стену с местом, место с человеком, пока они наконец не будут свободны.
— Так где же она? — спросила я у комнаты в целом. Мой приход сюда, смерть мистера Ноября — во всём этом должен быть смысл. Мне нужно было в это верить. — Он знал, а ты её видела. Чёрт возьми, ты и есть она. Где она?
Их глаза молча смотрели на меня, обвиняющие, печальные. Это не могло быть концом.
— Чёрт возьми, Эди, — прошептала я, ударив кулаками по ковру. Нервы в левой руке заныли. На глаза навернулись слёзы, и я сморгнула их, снимая перчатку. Синяк давно вышел за очерченный маркером контур, охватив весь большой палец и протянувшись тёмными полосами к ладони.
И тут… за спиной послышалось шуршание, рвущейся и разрываемой бумаги. Я застыла от страха, прижавшись спиной к стене, и уставилась в изношенный ковёр, вцепившись в его тонкий ворс: одна рука — всё темнее от синяка, другая — с побелевшими костяшками. Пока ощущение, что я не одна в комнате, не исчезло.
Филиппинские женщины, с которыми я раньше работала, верили в призраков. После работы в Y4, наверное, мне тоже стоило бы.
Я приподнялась и обернулась. Часть фотографий была сорвана со стен, обнажив плесень под ней, темную и засохшую, словно глубокие корки. На полу валялись обрывки изображений, на которых виднелись кусочки плоти, углы испачканных матрасов и мрачные взгляды, в которых виднелась тьма.
— Мне так жаль, — я начала пятиться из комнаты, не решаясь повернуться спиной к тому, что там было, из страха и стыда. — Мне очень, очень жаль.
Холодный ветер пронёсся по комнате, шевеля снимки, как осенние листья. И когда он промчался сквозь меня и вылетел в дверь позади, обрывки фотографий на полу сложились в очертания номера адреса и имени.
Я вспомнила цитату своей бабушки: от пустых извинений никому не легче. Я отряхнула руки и потянулась за телефоном.
* * *
Мне пришлось позвонить в три разных службы такси и продиктовать номер кредитной карты и только после этого согласились меня забрать. Водитель потребовал, чтобы я была на обочине ровно в 7:12, а если меня не окажется на месте, он с радостью оставит себе депозит. Как только я запрыгнула в машину, назвала таксисту новый адрес — совсем не тот, что сообщала диспетчеру по телефону.
— Вы, должно быть, шутите, — буркнул он.
— Я утрою оплату, — это означало: либо сделай это сейчас, либо не делай этого вообще.
Я наблюдала, как он взвешивает дополнительные деньги против личной безопасности, делённой на время суток, — и, видимо, результат его устроил, потому что он поехал в нужном мне направлении.
Я смотрела в окно: такси игнорировало знаки «стоп», проносясь через районы, которые с каждой минутой становились всё мрачнее, пока наконец машина не остановилась.
— Точно хотите выйти здесь? Я за вами не вернусь.
— Если это правильный адрес, — я вытащила купюры из бюстгальтера и протянула ему. Прощай, платёж по студенческому займу за этот месяц. Такси умчалось в тот же миг, как я закрыла дверь.