— Ты снова надел рубашку, — пожаловалась я.
— Не все так терпимо относятся к шрамам, как ты.
Я кивнула, прижавшись к нему. Правильно ли я поступила? Казалось, что да, но… Ти сжал меня крепче.
— Жизнь в бегах — это не жизнь вовсе.
— Ты не телепат, случайно? — я отстранилась, чтобы посмотреть на него.
— Нет, — он поднял руку и коснулся моего подбородка, и я ожидала ещё одного поцелуя.
— У тебя идёт кровь, — вместо этого сказал он.
Я провела языком по внутренней стороне губы:
— Да. Снова.
Ти провёл большим пальцем по моей нижней губе, затем попробовал палец на вкус, прежде чем поднять меня на руки и отнести в постель.
ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ
Второй раз был больше похож на занятие любовью.
Думаю, раньше я никогда по-настоящему не занималась любовью. Всё было неловко и нежно, с огромным количеством зрительного контакта, и всё казалось куда более значимым, чем должно было быть. Я задумалась: может, это та ясность, которая приходит к некоторым людям в больнице, когда они знают, что скоро умрут, когда мир духов и реальный мир пересекаются? К ним приходят гости из прошлого и информация о грядущем странном новом будущем. Для таких людей рассветы были символами, закаты были символами, как и падающие листья за окном, туман, поднимающийся на рассвете. В их палатах становилось невыносимо душно, когда они и их родственники превращали бессмысленное в волшебство.
Но, может, теперь я поняла — потому что каждое движение Ти, каждый его толчок внутрь меня и наружу, ощущалось как удар барабана или биение сердца, резонируя куда дальше, чем следовало: толчок внутрь — мы ещё живём; движение назад — мы скоро умрём… Пока всё не ускорилось, и жизнь со смертью не смешались в трении нашей страсти, и он вскрикнул, резко входя в меня: «жизнь, жизнь, жизнь», и от этого я содрогнуться вокруг него всем телом, втягивая его глубже, дальше, принимая всё, что он мог мне дать. Он лежал на мне, тяжело дыша, а я слегка прикусила его плечо — просто потому, что могла.
Когда он отстранился, я вышла из спальни, включила термостат на максимум и вернулась с дополнительным одеялом, чтобы прижаться к нему.
— Расскажи мне всё.
— Что ты имеешь в виду?
— О себе. Всё-всё.
Он приподнялся на локтях:
— Зачем?
— Потому что… Я не хочу умирать в одиночестве. — Я отстранилась и посмотрела на него. Если моргнуть правильно и быстро, я могла увидеть его рядом — словно мягкую жёлтую дымку. — Всю свою жизнь я не умела общаться. Были я и мой брат, да, но кроме этого? Больше никого. И в большинстве дней он даже не в счёт. На работе у меня всё неплохо, но никто по-настоящему меня не понимает. В школе было одиноко, кроме тех моментов, когда я заботилась о пациентах, потому что они были рады меня видеть, понимаешь? Я либо слишком много говорю, либо рассказываю слишком многое, и это отпугивает людей, и я не знаю, что с этим делать. — Я посмотрела на него и увидела, как его лицо на мгновение помрачнело. — Как сейчас.
Ти кивнул. Я решила выложить всё начистоту:
— И я не хочу умирать в одиночестве. Я хочу умереть с кем-то, кто меня знает, кто знает меня. Я не слишком много прошу? По крайней мере, я надеюсь, что нет.
— Ты не умрёшь, Эди…
Я покачала головой:
— Ответы. Всё. Сейчас.
— Возможно, тебе не понравится то, что ты услышишь. Если я начну говорить, я не стану ничего приукрашивать или врать.
— Я справлюсь.
Одна его бровь приподнялась:
— Для начала, я женат.
Мой желудок сжался, но я сохранила невозмутимость:
— Продолжай.
— Она была идеальной. Абсолютно идеальной. — Он сел, возможно, чтобы не смотреть мне в глаза, и уставился в потолок.
— Была? — спросила я. — Ты не… — я представила, как он восстаёт из могилы, жаждая мозгов своих близких.
— Нет. Она мертва почти двести лет. Как и я. Меня убили после того, что сейчас называют Битвой при Солтвилле, в октябре 1864-го года.
Я прикинула в уме:
— Во время Гражданской войны?
— Кавалерия Союза.
Вот это уже больше похоже на правду. Я положила руку ему на спину и придвинулась ближе:
— Расскажи.
— Я был ранен в бою. Какой-то конфедератский мерзавец зашёл в палатку госпиталя и зарезал нас всех, — его голос звучал отстранённо. Я ждала, не говоря ни слова. — Потом долгое время я ничего не помню. У меня был хозяин. Больше я почти ничего не помню. Я делал то, что мне говорили. — Он пожал плечами. — Примерно в 1950-м я очнулся. Полагаю, мой хозяин действительно умер, и какая-то часть моей души, которую он держал в плену, наконец вернулась ко мне.