— Ага, постараюсь…
Пока пациента с его капельницей откатывают из процедурной в палату, хирург размывается и говорит мне:
— Вовремя вписались — и тут мужику повезло. Начиная с третьих суток после ранения или травмы, начинается резкая декомпенсация организма. И лезть становится опасно — половина получается после хирургической обработки с осложнениями и нагноениями.
— И долго такое?
— 12–14 суток. Две недели — потом снова компенсаторные механизмы включаются… А еще у раненых сгорают антиоксиданты — сиречь витамины. Витамин С — аж на 86 %, Е — 45 %, В — 66 %, А — 30 %. Вот и лечи их после этого. И углеводы у раненых сгорают в момент… Ладно, нам уже следующего везут. Продолжаем.
Работа заканчивается сильно за полночь. Мне предлагают переночевать в больнице, но оказывается, что за нами — мной и братцем — прибыла машина. Раз такое дело — идем смотреть, что там приехало. Оказывается это Семен Семеныч с Николаичем. К Михе отца пустили. Но на ночное дежурство оставили Ларису Ивановну, а папу вежливо попросили долой. Тут как раз прибыл Николаич — нашу команду разместили в домике неподалеку — без особого шика, но кровати, матрасы и белье есть, есть санузел с душем и окна зарешечены, а кроме того — тепло еще впридачу. Соседями у нас семьи мореманов — пока эвакуировали в чистый район из пока проблемного, но наш отсек имеет отдельный выход и в целом — о лучшем и мечтать не приходится. Сейчас еще должны подойти — или подъехать Вовка с Серегой — они получив в распоряжение трех срочников — салобонов припахали мальчишек на мытье новоприобретенного БТР.
Семен Семеныч чем-то обеспокоен, думаю, что визит к сыну и соседу сказался. Задумавшись, Семен Семеныч начинает напевать одну из своих бесчисленных нескончаемых песен:
— Забавно, а у нас ее по-другому пели — неожиданно оживляется молчавший до этого Николаич.
— Как — по другому?
Николаич смущается, но все-же нетвердо и неожиданным тенорком напевает:
— Ну и так можно — соглашается Семен Семеныч.
Зданьице, где нас расположили на ночлег, стоит слегка на отшибе, но вход освещен ярко. Выгружаемся и заходим внутрь, не забывая посматривать по сторонам.
Уюта, разумеется, ноль, видно, что готовили для нас место наспех и формально. Придраться не к чему особенно, но явно — холодные сапожники делали — по списку причем: кроватей стоко-то, матрасов — соответственно, белья до кучи — вали кулем, потом разберем!
Говорю об этом братцу. Тот таращит непонимающе глаза и вопрошает с недоумением:
— Кисейных занавесочек не хватает?
— Уюта, чудовище!
— А ну да, Станислав Катчинский, как же! Поспал бы ты в морге на люменевой каталке — не выдрючивался бы, как девственная девственница.
— Какой Катчинский? — осведомляется оказавшийся рядом Семен Семеныч.
— Персонаж Ремарка — «На Западном фронте без перемен». Я эту книжку перед армией как раз прочитал и мне этот солдат понравился — вот я его за образец и взял.
Пыхтя, начинаем расставлять удобнее наставленную абы как мебель.
— А чем он так хорош-то оказался?
— Он умел в любых самых гадких условиях приготовить — и найти — жратву и устроить удобный ночлег. За что его товарищи и ценили.
— Немудрено. Хотя вот сейчас токо бы прилечь. После морга-то тут куда как здорово, это вашим братом верно сказано было.
— Вас хоть покормили?
— Ага. Куриным супом, представляете? Это ж какая прелесть, если подумать! Картошечка, морковочка, риса чутка — и курицы здоровенный кусище, мягчайший! Петрушкой посыпано, укропчиком! Душистое все — чуть не расплакался. И потом макароны — с тертым сыром и соусом! И кисель вишневый! От аромата нос винтом закрутился!
— Да вы ж уже роллтона сегодня хотели?
— Э, роллтон по сравнению с грамотно и душевно приготовленной пищей — ничто и звать никак. От безысходности — роллтон то. Все — таки жидкое и горячее…
— Во! Братец, слушай, что умные люди говорят!
— Слушал уже, несколько дней. Токо не верю ни единому слову — ибо воистину — харчевался Семен Семеныч и в шавермячных и фэтс-фудах и в прочих богомерзких и отвратных зело местах.
— А куда денешься? Кушинькать-то хочется. А у нас тут не Европы, на каждом шагу ресторанов нету.
— Истинно, истинно говорю вам, чада мои — отверзши уста свои на шаурму совершают человецы смертный грех!
— Эко на тебя накатило, братец, святым духом!
— Дык меня в больнице пару раз за священнослужителя приняли, вот и вошел в роль.
— Стричься надо чаще и лицо делать попроще. А то отрастил конскую гриву, хоть косички заплетай!
— Дык косички как-то не в дугу.
— Почему не в дугу? Вон гусарам было положено по три косички носить — две на висках и одну на затылке. А без косичек — и не гусар значит.
— Ну, так это при царе Горохе было!
— Нефига! Наполеоновские, например гусары — все с косичками были. И отсутствие косичек было весьма серьезным нарушением формы, традиций и обычаев. Да и у наших — таки тоже многие с косичками щеголяли.
— Не, на гусара ваш братец не похож.
— Почему?
— Долговязый слишком. Таких в уланы брали.
— Это что ж, такой серьезный отбор был?
— А как же. И еще серьезней — вон Павловские гвардейцы подбирались все курносые и светловолосые, а Измайловцы — наоборот темные были. С кавалерией — так там еще и по задачам — кирасиры — крупные дядьки в кирасах, да на толстомясых конях — дыхалки хватает на один таранный удар, далеко бежать не могут, зато удар получается страшный. Гусары — мелкие, лошадки тоже мелкие, верткие — эти в разведку и преследовать хороши. Ну а уланы — в пир, мир и в добры люди, да еще и с пиками…