— С возвращением, молодые люди! — приветствовал их полковник. — Вода в графине, керогаз знаете где. Итак, я вас слушаю.
— Оперативная обстановка в штамповочном цеху... — начал Воробцов. Полковник решительно махнул рукой.
— Давай уже по сути, что да как. Формальности отложим на потом.
— Слушаюсь, товарищ полковник. Ну, скажу вам одним словом - муравейник, да и только. Работяги дышат на рабочих местах какой-то дрянью, глаза у всех заплывшие. Двух взяли, они сейчас в больнице, третьего взять не успели, — Воробцов недовольно прищурился, вспоминая ту секунду, за которую ни в чем не повинный человек лишился жизни, — мы было уже его за плечо тронули, когда на него здоровая стальная байда бахнула. Голову размозжило в блин. — Он решил, что будет мудро подождать результат анализа, и только после этого говорить про другие детали увиденного.
— Вижу. Содержимое до сих пор на вашей форме, разгильдяи, — беззлобно заметил полковник, отчего милиционер смутился. Подоспел Лиманов с тремя стаканами душистого чая в подстаканниках. — Итак, вы ничего необычного не заметили? — спросил полковник, акцентируя внимание на слово «необычного».
— Нет ни одного здорового человека. Такое ощущение, словно они нарочно себя калечат.
— То есть, ты хочешь сказать, что всех трудящихся завода следует отправить в соответствующее заведение? — хмуро спросил Дроздов. Но в глубине души полковник понимал, что доля истины в его словах есть. Не может быть такого, чтобы вообще все были повально покалечены. Хотя, после всего им увиденного, он готов был поверить во все, что угодно. — Хорошо, я вас услышал. Ваша следующая задача — втроем со Старьевым побеседуйте с представителями среднего звена — то бишь, технологами, ОТК, конструкторами. По моей памяти, они вроде не травмированы. Собрать показания. Вечером жду вашу троицу с устным отчетом о положении дел. Разойтись!
Рабочий день для всех выдался далеко не самым легким. Полковник угрюмо шагал по дороге домой, уставившись в землю, Воробцов и Лиманов живо обсуждали происходящее за день. Старьев же с кипой бумаг пошел домой.
Ввалившись на свою жилплощадь, вдохнув ароматы горящего керосина и супа, полковник повесил китель на стул, сел, и уставился на узоры ковра, подвешенного на стене. Как советский человек, этим приобретением он очень гордился. «А ведь жизнь сплетается в самые диковинные узоры. События и последствия. Только и гадай, в какие передряги может занести. Как на ковре этом, точно». Из раздумий его вывела Евдокия Федоровна.
— Толя, на тебе лица нет. Что случилось? — поставив тарелку с супом, в котором даже плавало мясо, она уселась напротив. Полковник начал жадно есть, осознав, что за весь день он впервые сел за стол...
— Да как вам сказать, Евдокия Федоровна. Много обстоятельств всплыло, но ничего конкретного.
— Это как?
— Сдвига нет. Как и связи между всем.
— Ответы не всегда можно найти в самом очевидном месте, Толя, — лукаво ухмыльнулась старушка. — У нас вот помню, в части был товарищ один. Ну очень он любил к себе внимание привлекать. Дошло до того, что на ужине подошел к нашей компании и отжиматься начал. Прямо перед нами. Парень он со странностью был. К нам зашёл командир, оперативную сводку получить. Увидел сие действие, подошел, ну и спрашивает, мол «вам плохо?», а он словно ждал этого вопроса, говорит «язык у меня в палатке лежит». Мы все дружно в хохот, только командир попросил показать, и что думаешь? Оказалось, у него пленный немец лежал, интендант вроде, ведал снабжением артиллерийских частей на нашем участке фронта. А мы и не верили ему поначалу, поскольку не шибко адекватный был. — Дроздов не выдержал и прыснул со смеху. — Толя, очевидное может быть сокрыто прямо у тебя под носом, вот я к чему это говорю тебе, — посерьёзнела старушка. (Переделать кусок под ПМВ)
— Под носом, говорите, — задумчиво произнес Анатолий, расправившись с супом.
Дроздов решил выйти на свежий воздух, подышать. Какофония звуков дома меньше всего настраивала на покой. От брани за то, кто первым будет готовить ужин в тесной кухоньке, становилось тошно. Он прошелся к небольшой аллейке, закурил и уставился на ночное небо.