— Нельзя, Толик, нельзя, в который раз тебе говорю! — нарушили крики ночную симфонию. — Как же ты не понимаешь, хутор захвачен! Ты видишь, насколько близко к нам линия фронта?
— Товарищ командир, дайте мне лишь маскхалат[3], а там я сам, — чуть ли не со слезами в глазах взмолился Анатолий Вадимович. — Я мигом, туда и обратно, вернусь под утро.
— Дроздов, сказано же тебе, не выйдет! Посмотри на карту, посмотри на эту полосу, — вконец раздраженный командир вытянул из планшета карту, и объяснял капитану Дроздову положение дела. — Твоя деревня оккупирована немцами! Ты это понимаешь?
— Десантируйте! Дайте задание туда!
— Зенитчиков вражеских чем отвлечешь? А не забыл, что у немцев полное господство в воздухе? А как, черт тебя подери, ты вернешься? С женой тем более? До одной только линии фронта сорок километров! — увидев по лицу солдата, что к аргументам он прислушался, командир продолжил:
— Толик, послушай. Всем тяжело. Моя семья в Ленинграде сейчас, весточки нету никакой. Я не знаю, что с ними. Но это война. Мы нужны здесь и сейчас. За нами земли уже нет. Как только все будет кончено, я сразу поеду домой, своих искать. Я лишь хочу увидеть их. А если мы будем живы, и выгоним из твоей деревни неприятеля, даю тебе слово. Получишь увольнительную, найди своих, я распоряжусь, чтобы их отправили в безопасное место.
— Где же это безопасное место, товарищ командир?
— Там, где немца нет, — улыбнулся старший по званию. — ступай, утром бой.
Дроздов в то время тешил себя надеждой, что с его женой все хорошо, с того момента он сражался лишь с одной целью - спасти ее.
Но вот, темный блиндаж, освещаемый тусклой керосиновой лампой, сменила ночь спящего города.
Полковник вернулся домой, любовно спрятал фотографию в китель, а сам присел за стол. Так и провел ночь до первых лучей солнца, тихо говоря сам с собой.
Явившись в отделение, он вошел к себе, заварил чаю. Город только начал просыпаться. Работяги шли на работу, строить светлое будущее. Из стоявшего на остановке автобуса была слышна перебранка не поделивших место людей. В дверь постучали. Полковник открыл, и увидел трех человек. Коричневые пиджаки, козырьки и неизменный портфельчик - вот атрибуты, по которым безошибочно можно угадать советского рабочего.
— Мы из «Октябрьского Комсомольца», нас вчера направили прямиком к вам, — сразу, по сути, сообщил один из них.
— Я в курсе, проходите, располагайтесь, — пригласил их Дроздов. Несмотря на кажущееся спокойствие, полковник чувствовал, что работяги нервничали. Не каждый день их вызывают в милицию, предварительно свозив в желтый дом. Порывшись в портфельчике, один из них положил на стол три листка.
Полковник принял их, и прочитал: «по результатам обследования, отклонений от норм не выявлено». В то же время, полковник смотрел на их загрубевшие руки, сплошь покрытые зарубцевавшимися шрамами. Полковнику казалось, что нить была упущена. Рабочие выжидающе смотрели на Дроздова, ожидая вопросов. «Обследование ничего не дало, но люди травмированы и что-то видят перед тем, как себя покалечить. Где же разгадка? Думай, Толя, думай! Пора задать пару вопросов и выиграть время. Мысль должна опережать действие»
— Ваши документы, товарищи, — сухо процедил Дроздов. Перед ним оказалось три паспорта. Полковник открыл первый. На него взглянули промасленные страницы, на которых скупо была написана информация о человеке. «Попов Василий Андреевич, 1929 года рождения, украинец, рабочий. Штамп с места работы. Женат.» Открыл второй. «Игнатьев Никифор Васильевич. 1917 года рождения, русский. Рабочий. Такой же штамп с места работы. Не женат». Третий паспорт он открыл, только чтобы оттянуть время. «Идеальные рабочие. Думай! Эти люди работали в военное время, значит, часто трудились посуточно, не отходя от рабочих мест. Почему их не переводили в сорок восьмом? Другой цех? Что же за собой скрывает вся эта пляска с идеальными работниками, и их травмированием? Люди нервничают. Пора задавать вопросы». Полковнику казалось, что к никаким выводам он не пришел, но вопрос нашёлся сам собой.
— Товарищи, в каком цеху вы работаете?
— Цех номер четыре, участок холодной штамповки, — ответил за всех один.
— И давно ли вы работаете в «Октябрьском Комсомольце?»
— Я семь лет, Никифор и Проша пришли сразу после войны. Мы трое в одной бригаде.