— Товарищ милиционер, что происходит? — дрожащим голосом спросил доктор.
— Внеплановые учения, товарищ. Переведите нас в другую палату, в эту пока не суйтесь до особого распоряжения.
— А с этим что? — врач показал на раненого Старьева.
— Ранен. Извлеките пулю, отдайте мне, а ему окажите помощь. С этим я пойду в прокуратуру, пуля срикошетила от стены, — объяснил Воробцов. И снова его талант к убеждению спас положение. — И распорядитесь, чтобы в палате был телефон, я свяжусь с вышестоящими инстанциями.
Воробцов провел всю ночь в раздумьях. А ведь могли и все полечь в той палате! Кто же этот негодяй, что так рьяно старается уберечь тайну корпуса номер восемь? Это только подогревало его любопытство. То, что он причастен каким-то образом ко всему происходящему, не вызывало сомнений. Теперь Воробцов принимал вахту за ранеными товарищами, а трофейный пистолет он спрятал под китель.
Утро встретило его пением птиц и лучами солнца, светящими прямо в глаза. Воробцов уже не видел границу между реальностью и воображением. Очертания полковника плыли перед глазами.
— Стой, стрелять буу... — в полудреме бормотал измотанный Воробцов. Дроздову стало по-человечески жаль его. Он уже узнал об "учениях" у доктора. Кое-как выкрутившись, что бумага еще не приехала (чертовы бюрократы!), он мигом направился к пострадавшим.
— Поспи, я пока подежурю, — Дроздов по-отцовски, хлопнул подчиненного по плечу, а сам уселся у окна. Увиденное его не порадовало. Прямо к больнице подъехал "членовоз". Из него вышел старший советник юстиции. "Не поверил, отродье бесовское" - в душе чертыхнулся полковник. Из коридора послышались неспешные уверенные шаги и в палату вошел лысый морщинистый человек в очках с роговой оправой. Глаз почти не видать за толстенными стёклами.
— Мое почтение, Толя!
— Здравствуйте, Никифор Георгиевич, — пожал ему руку Дроздов.
— Потрудитесь объяснить, что произошло ночью. Эти действия не согласованы с вышестоящим руководством и в лучшем случае вам грозит лишение звания и партбилета.
— Объяснюсь. Давайте только выйдем из здания, больных перебудим, — злобно процедил Анатолий Вадимович.
Сели на лавке в небольшом сквере напротив больницы. Журчал фонтан, призывая умыться в это знойное утро.
— Ну что ж, скажу без обиняков, в сотрудников стреляли, товарищ Воробцов эвакуировал потерпевших из палаты и прогнал посторонних, сотрудников содержат инкогнито, но кто-то сообщил преступнику об их местонахождении.
— Товарищ полковник, я просто попросил арестовать человека, что, черт подери, непонятно в этой просьбе?
— Да то, что он не виновен! Отчеты комиссии это доказывают! И вообще, давайте я отдам вам дело, поскольку это уже ваша юрисдикция, или вообще в МГБ. Я не хочу заниматься делом, от которого я чуть не потерял троих ребят. Хотите поставить дело на конвейер, — знамя вам в руки, я этим делом уже сыт по горло! Ищите людей, расследуйте, но я в этом более участвовать не хочу! И больше не надо меня просить решать ваши залетные дела "по старой дружбе". Мне терять нечего уже, свое я отвоевал, честно повысил показатель нашего участка, дорогу молодым пора тоже дать, и если вы считаете, что мне пора сложить полномочия, хорошо, пусть будет так! — от такой речи Никифор Георгиевич потерял дар речи. Снял очки, протер.
— Что происходит, Толя? Я спрашиваю сейчас тебя не как старший, а как друга. Без формальностей. Ты присядь, пожалуйста.
— Хорошо. Дело странное, вот что я вам скажу. Горком требовал скорейшего решения вопроса, ибо им может заинтересоваться Москва. Мне в помощь выделили двух сотрудников МГБ, комиссия по охране труда предоставила мне весь архив завода, что странно. Во многих личный делах сотрудников есть приписка "идеальный человек", в одном из них нашли человеческий скальп. Мы отправили его на анализ, и на следующий день обнаружили труп ученого, который исследовал образец. Ребята в корпусе напоролись на оголенный провод, чуть дух не испустили. А сегодня ночью кто-то хотел их убить. Мне это дело нравится все меньше и меньше. — Никифор Георгиевич слушал, не перебивая. Закурили.