– Меня пока больше интересует некий Фридрих Шнайдер. Он работал в сорок седьмом, в цехе №8. Потом его перевели в третий корпус. Вы ведь сами говорили, что люди в халатах были замечены в том долбаном цехе. В его и многих личных делах стоит приписка "идеальный человек". Что там нахрен происходило? В деле фрица лежал кусок его среза с маковки. Да твою мать, Прохор, у вас каждый покалечен, и ты еще делаешь вид, что не знаешь ничего! – Пока Старьев распинался, фрезеровщик все больше менялся в лице. Наконец, вздохнув и закурив, он начал свой рассказ.
– Ну что, ты как? – Прохор смотрел на побледневшего Шнайдера, сжимавшего перебинтованное предплечье.
– Шайзе... Больно...
– Не дрейфь, немчура, всего лишь обычная прививка. Тебе придется привыкнуть, это регулярное мероприятие. – По-дружески хлопнув его по плечу, Прохор встал в очередь на прививку.
– Слушай, Васька, а не знаешь, с какого рожна только фрезеров на прививку повели? – спросил Прохор у курящего неподалеку приятеля.
– А хрен ты их пойми, этих чурбанов в халатах! Сказали, мол, у нас вредная работа, какое-то лекарство вколоть надо, чтобы, мол, легкие не засрать. Ну, пыль металлическая, мы вдыхаем, а оно значит, копится, и легкие резать начинает, вот! – Поучительно подняв палец вверх, продекламировал приятель. – Вот оно как, медицина дошла какая у нас! Буржуи там у себя даже не додумались бы до такого!
– Погодь. Это все, конечно, здорово, а где тогда шлифовщики, штамповщики?
– Да иди в жопу! Откуда я знаю, чего пристал-то? – огрызнулся Васька.
В цехе №8 стояла атмосфера возбуждения. Работяги радовались, что руководство заботится о них, и они, как ударники советского труда, первые в стране получат за трудовые подвиги новейшую вакцину. Ну и что, что вакцинация происходит в помещении бомбоубежища? Не волновало это никого, кроме Прохора. И то, что он подписал акт о неразглашении, не прибавило ему оптимизма. Скорее наоборот, он насторожился.
Настала его очередь. С замиранием сердца, он спустился по бетонным ступеням, и первое, что он почувствовал, это леденящий душу холод и страх. Бесконечно длинный коридор, скудно освещенный тусклым светом ламп, километры вен проводов по бокам и множество плакатов, посвященных гражданской обороне. В конце коридора, у стальной гермодвери, сотрудник в белом халате услужливо взял его под руку, объясняя, что делает чудо–вакцина. Прохор слушал в пол-уха, интуитивно осознавая, что он врет. Чувство тревоги всколыхнуло сердце окончательно, когда он увидел кресло, более напоминающее орудие пыток, нежели кресло. Множество ремней, призвание которых лишь единственное – сковать и подавить любое желание сопротивлению. Он понимал, что отказаться и сопротивляться уже не сможет. НКВД не дремлет, был Прохор Варфоломеевич, и не будет больше Прохора Варфоломеевича. "Да машу вашу! Во что меня вписали?", лихорадочно думал Прохор, когда его привязывали ремнями к креслу.
– Сколько пульс? – Сквозь щупальца первобытного страха слышал Прохор
– Девяносто ударов!
– При таком показателе, штамм может не пройти акклиматизацию в организме!
– Вводите! – Плечо сковала дикая боль, не в силах терпеть, он закричал. Словно миллиард острых ножей вмиг начали резать плечо, а затем все его нутро, саму его сущность. Затем он почувствовал тепло и легкость в теле, словно тело весит, как снежинка и он парит над всем бункером, над всеми этими небожителями в белых халатах.
– Вот и все, – одобряюще улыбнулся ему сотрудник с пышными усами. Голос Прохор слышал особенно четко. Создавалось ощущение, словно ползунки всех его рецепторов кто–то подкрутил до максимума. Люди в халатах о чем-то шептались в углу комнаты, лихорадочно перебирая какие–то бумаги. Выходя из комнаты, он услышал обрывок фразы:
– ...Кокк не сможет прижиться в его организме. Он и первый находились в неудовлетворительном для вакцинации состоянии. Проект может...
Но Прохора это не волновало. Его тело переполняла энергия.
– Вот такая история, товарищ милиционер, – заключил Прохор, враз осушив полкружки. – Я не знаю, что за дрянь они ввели в меня, но я чувствую бодрость и легкость. И, что интересно, я не хочу спать. Вообще. Товарищи эти, не врачи они были, НИИшники скорее, точно говорю тебе. Я, значит, пил с мужиками, с тройки, сотку после смены, ну, говорят они мне, слыхом не слыхивали ни о какой вакцинации. А через месяц с Фридрихом начала твориться какая-то чертовщина. Стал подставлять руки под стружку. Она же горячая, что срака черта! Так вот, а ему, хоть бы черт - стоит себе, на руках пузыри уже лопаются, а он стоит, да лыбу давит. Дурак, не иначе, я подумал сначала. Только вот много позже я чуять начал, что мне приятно, когда на меня стружило горячее летит. Я вот тут-то неладное и почуял. Так подстерег я этого полоумного после ночной, глядь, а он хохочет, да каюсь тебе, товарищ, отрезал кусок кожи от руки! Хвать я его, а он хохочет все, да пена со рта идет. Мы с мужиками скрутили его, да в скорую.