Они шли в тяжелой тишине, а потом Ветинари заговорил, будто бы и не было этой вспышки:
— К счастью, случилось так, что новый дьякон храма вдруг услышал призыв.
— Какой еще призыв? — спросил Ваймс, его сердце все еще мчалось куда-то.
— Я не особо разбираюсь в религиозных делах, но, похоже, он преисполнился огромным желанием преподнести слово божие невежественным язычникам, — ответил Ветинари.
— Где?
— Я предложил Тин Линг.
— Но это же на другом краю света!
— Ну, слово божие не может быть преподнесено слишком далеко, сержант.
— Ну, по крайней мере, это…
Ваймс остановился у ворот. Над ними мерцала еще одна лампа. Он бросил Карцера на землю.
— Вы знали? Вы, черт возьми, все знали, ведь так?
— Не далее как, ну, секунду назад, — ответил Ветинари. — Как один человек другого, командор, я должен спросить вас: вы когда-нибудь задумывались, почему я ношу сирень?
— Да. Я думал, — произнес Ваймс.
— Но никогда не спрашивали.
— Нет. Не спрашивал, — коротко ответил Ваймс. — Это цветок. Любой может носить цветок.
— В это время? В этом месте?
— Тогда объясните.
— Что ж, я помню тот день, когда меня послали со срочным делом, — проговорил Ветинари. — Я должен был спасти человека. Не самое обычное поручения для Убийцы, хотя, вообще-то, я однажды уже спас его. — Он многозначительно посмотрел на Ваймса.
— Это вы застрелили человека с арбалетом? — спросил Ваймс.
— Верная догадка, командор! Да. Я должен был приглядывать за… уникальной личностью. Но тогда время было против меня. Улицы были перекрыты. Везде хаос и смятение, а я ведь даже не знал, где искать его. В конце концов, я залез на крыши. И хотя я, наконец, и добрался до Цепной улицы, там были беспорядки иного рода.
— Расскажите, что вы видели, — потребовал Ваймс.
— Я увидел, как человек по имени Карцер… исчез. И я видел, как человек по имени Джон Киль погиб. По крайней мере, я видел его мертвым.
— В самом деле.
— Я присоединился к битве. Я забрал цветок сирени у упавшего человека и, должен сказать, держал его в зубах. Хотелось бы верить, что я внес хоть какой-то перевес; я определенно убил четверых, хотя и не особо горжусь этим. Они были просто головорезами. Никаких особых навыков. Кроме того, их предводитель, похоже, сбежал, и весь их моральный дух исчез вместе с ним. Люди с сиренью, должен сказать, дрались, точно тигры. Не особенно искусно, должен признать, но когда они увидели, что их командир мертв, они порвали противников на кусочки. Поразительно.
— А затем, после всего я посмотрел на Джона Киля. Это был Джон Киль. Какие в этом могли быть сомнения? Разумеется, он был в крови. Кровь там была повсюду. Мне показалось, что его раны были несколько староваты. А смерть, как мы знаем, меняет людей. Да, я помню, как удивился: неужели настолько сильно? Так что я оставил это до времени, как половину загадки, а сегодня… сержант… мы узнали и вторую половину. Просто удивительно, не так ли, насколько похожи могут быть люди? Подозреваю, даже ваш сержант Колон так и не понял. В конце концов, он ведь видел, и как погиб Киль, и как вы взрослели…
— И к чему вы ведете? — спросил Ваймс.
— Ни к чему, командор. Что я могу доказать? И до чего доведут доказательства?
— Тогда я ничего не скажу.
— Не могу представить, что бы вы могли сказать, — произнес Ветинари. — Нет. Я согласен. Давайте оставим мертвецов в покое. Но для вас, командор, как скромный дар в честь рождения вашего сына…
— Мне ничего не нужно, — быстро возразил Ваймс. — Вы не можете продвинуть меня дальше. Вам больше нечем подкупить меня. У меня и так есть больше, чем я заслуживаю. Стража работает. Нам даже не нужна новая чертова доска для дротиков…
— В память о погибшем Джоне Киле… — начал Ветинари.
— Я предупреждаю вас…
— … я могу вернуть вам штаб на улице Паточной Шахты.
Лишь тонкое попискивание летучих мышей, охотящихся вокруг тополей, нарушали последовавшую тишину.
Потом Ваймс пробормотал:
— Дракон спалил его несколько лет назад. Теперь в подвалах живут какие-то гномы.
— Да, командор. Но гномы… ну, гномы так открыто смотрят на деньги. Чем больше денег предложит город, тем меньше там останется гномов. Конюшни все еще целы, как и старая шахтенная башня. Крепкие каменные стены. Все можно восстановить, командор. В память о Джоне Киле, человеке, который за несколько коротких дней изменил жизни многих и, возможно, сохранил некий рассудок в безумном мире. Что ж, через несколько месяцев вы сможете зажечь лампу над дверью.
И снова был слышен лишь писк летучих мышей.
Возможно, нам удастся даже запах вернуть, подумал Ваймс. Может, в крыше уборной сделать люк, который будет открываться, если стукнуть по нему. Может, они смогут учить новых копов старым трюкам…
— Место нам пригодится, это верно, — с некоторым усилием признал он.
— Вижу, вам это уже нравится, — сказал Ветинари. — И если бы вы зашли завтра в мой кабинет, мы могли бы уладить…
— Завтра суд, — резко перебил Ваймс.
— Ах, да. Разумеется. И он будет честным, — кивнул патриций.
— Уж надеюсь, — отозвался Ваймс. — В конце концов, я хочу, чтобы этого ублюдка повесили.
— Что ж, тогда, — проговорил Ветинари, — потом мы могли бы…
— Потом я проведу некоторое время со своей семьей, — сказал Ваймс.
— Хорошо! Отлично сказано, — без малейшей заминки произнес Ветинари. — Вы, должен заметить, обладаете впечатляющим даром оратора. — И Ваймс услышал мягкое предупреждение, когда он добавил: — В это время, командор, и в этом месте.
— Я караульный пристав, — отозвался Ваймс. — Здесь и сейчас.
Он взял Карцера за отворот рубашки и потащил навстречу к правосудию.
Возвращаясь к Лепешечной улице, в темноте ночи, Ваймс шел по аллее за Глиняным переулком и остановился, поняв, что он оказался на полпути между ломбардом и магазином старьевщика, а значит, и позади храма.
Он бросил окурок сигары через забор. И услышал, как тот упал на гравий, который слегка шевельнулся.
А потом он пошел домой. И мир повернулся навстречу к утру.