А потом, когда все чертово варево начало закипать, он придумал антропометрию.
Плохие полицейские всегда находили свои способы дознания. В те старые деньки — ха, то есть сейчас — они включали в себя пальцеплюшки, молотки, маленькие заостренные щепки и, конечно же, обычный ящик стола, истинное благо для торопливого копа. Каченсу это было ненужно. Он мог узнать, виновны ли вы, лишь взглянув на ваши брови.
Он измерял людей. Штангенциркулем и стальной линейкой. И тихо записывал свои измерения и проводил некоторые расчеты, как, к примеру, разделить длину носа на окружность головы и умножить на расстояние между глаз. И таким образом он мог точно утверждать, что вы — лукавый, не заслуживающий доверия закоренелый преступник. А минут через двадцать, проведенных в обществе его подчиненных и менее изысканных инструментов допроса, его догадки, чаще всего, подтверждались.
Каждый в чем-нибудь да виновен. Ваймс знал это. Любой коп знает это. Именно так ты поддерживаешь свой авторитет — любой человек, разговаривая с полицейским, в тайне боится, что вы можете прочесть виновность на его лбу. Конечно же, это не так. Но вы так же не должны тащить кого-либо с улицы и дробить его пальцы молотком, чтобы узнать, в чем именно эта вина заключается.
Каченса в конце концов бы нашли лежащим мордой в пыли где-нибудь на улице, если бы Ветрун не посчитал его полезным. Никто так не вынюхивал заговоры, как Каченс. И он стал главой Неназываемых, по сравнению с большинством из которых сержант Стук мог показаться Лучшим Полицейским Месяца. Ваймсу всегда было интересно, как он поддерживал свое руководство, но, может, головорезы каким-то звериным чутьем угадывали в нем рассудок, который добрался до бандитизма длинными окольными путями и мог во имя какой-нибудь причины придумать такие зверства, о которых беспричинность даже и не мечтала.
Нелегко жить в прошлом. Нельзя вздуть кого-то за то, чем он занимается, или о чем мир узнает позже. Нельзя даже никого предупредить. Никогда не знаешь, что может изменить будущее, но, если он правильно понял, история, точно пружина, возвращается к первоначальной своей форме. Все, что можно делать, это лишь изменять маленькие, незначительные детали. С большими он просто ничего не мог поделать. Сирень скоро расцветет. Скоро начнется революция.
Ну… что-то вроде революции. Хотя это не совсем верное слово. Будет основана Народная Республика Улицы Паточной Шахты (Правда! Справедливость! Свобода! Достойно оцененная Любовь! И Вареное Яйцо!), которая просуществует несколько часов. Странная свеча, что горела слишком быстро и погасла, точно фейерверк. А еще — обыск дома боли, и…
В любом случае… ты должен делать ту работу, которая перед тобой, как всегда поступают полицейские, лишенные воображения.
Он встал около часа пополудни. Лоуни закрылся в операционной, занимаясь чем-то, что включало в себя громкие вскрики, которые были частью чего-то еще. Ваймс постучал в дверь.
Через мгновение она приоткрылась. На лице доктора была повязка, а в руке — очень длинные щипцы.
— Да?
— Я ухожу, — сказал Ваймс. — Проблемы?
— Не слишком серьезные. Слойду Гаррису не повезло в картах. Пошел тузом.
— Это несчастливая карта?
— Да, если Большой Тони знает, что не сдавал ее тебе. Но я ее скоро вытащу. Если собираетесь кого-то побить сегодня, постарайтесь сделать это до того, как я лягу спать, хорошо? Спасибо. — И Лоуни захлопнул дверь.
Ваймс кивнул древесине и вышел размять ноги и что-нибудь поесть. Завтрак ждал его на лотке, висевшем на шее одного человека.
Довольно молодого человека, но что-то в выражении его лица было точно как у крысы, ожидающей прямо за углом найти сыр, и за предыдущим, и перед ним, но, хотя в мире, оказывается, не так уж и много углов, за которыми встречается сыр, она просто уверена, что прямо за следующим углом ее поджидает сыр.
Ваймс уставился на продавца. Хотя, чему тут удивляться? Насколько он помнил, всегда был кто-то, кто продавал чрезвычайно подозрительные химически переработанные свиные продукты. Он знал этого человека. Просто тот был… моложе.
Его лицо осветилось улыбкой при виде незнакомого человека. Продавец любил встречать людей, еще не пробовавших его пирожков.
— А, сержант… эй, а что значит эта маленькая корона?
— Караульный пристав, — объяснил Ваймс. — Это что-то вроде «сержант со всеми потрохами».
— Что ж, сержант, могу я предложить вам особую булочку с сосиской? Никаких крыс? Сто процентов органики? Свинина побрита перед приготовлением?
А почему бы нет? подумал Ваймс. Его желудок, печень, почки и весь кишечник разом предоставили свои аргументы, но он все же порылся в кармане, выискивая мелочь.
— Сколько, мистер… э, — Ваймс вовремя опомнился и взглянул на имя на лотке, — Достабль?
— Четыре пенса, сержант.
— И ты себя без ножа режешь? — бодро добавил Ваймс.
— Простите? — озадачено переспросил Достабль.
— Я говорю, цена такая, что ты себя без ножа режешь, а?
— Себя режу…?
— Без ножа, — снова повторил Ваймс.
— А. — Достабль обдумал эту мысль. — Точно. Да. Именно. Вернее и не скажешь. Так что же, вы будете?
— Тут написано «Достабль Энтерпрайзез, Эст.», — прочел Ваймс. — Разве не должно быть указано, когда была основана компания?
— А должно? — Достабль посмотрел на свой лоток.
— Как давно ты торгуешь? — продолжал Ваймс, выбирая пирог.
— Дайте подумать… какой год сейчас?
— Э… Танцующего Пса, кажется.
— Значит, со вторника, — ответил Достабль. Его лицо просветлело. — Но это только начало, мистер. Только чтобы притереться. Через год или два я уже буду большим человеком в этом городе.
— Я верю, кивнул Ваймс. — Я, правда, верю.
Когда Ваймс двинулся прочь, Достабль опустил взгляд на лоток.
— Себя режу без ножа, себя режу без ножа, — бормотал он под нос, и фраза, казалось, понравилась ему. Но тут он присмотрелся к лотку и вдруг побледнел. — Сержант! — крикнул он. — Не ешьте этот пирог!
Ваймс остановился в нескольких ярдах от него, поднося пирог ко рту.
— С ним что-то не так? — не понял он. — То есть, я хотел сказать, с ним что-то совсем не так?