Татьяна сняла трубку и набрала Надин домашний номер. Он не отвечал. Татьяна посмотрела на часы. Неужели она снова у него? Сердце заныло, стало противно, скучно, неинтересно, такое чувство она испытывала довольно часто в своей жизни, да всякий раз, когда слышала, что у кого-то дела идут на поправку или кому-то везет. Ей больше нравилось узнавать, что ничего не клеится, все разлаживается, вот тогда душа Федориной начинала петь. Более того, в такие моменты Татьяна даже готова была помочь, если в этой помощи обнаруживался и собственный интерес.
Ну вот как с Надей Тавранчук. Про ее неприятность с котом ей рассказала их коллега Лариса, невезучая в общем-то баба, к которой Татьяна относилась покровительственно. Она ей подкидывала работу, но попроще, например, написать за деньги курсовую по истории искусств какому-нибудь оболтусу. Лариса это хорошо делала. Прослышав о том, как кот лишил Надежду поездки в Италию, Татьяна сделала ей предложение поработать, учтя, конечно, ее умение выстраивать экспозицию.
Это было чуть больше месяца назад, когда Лариса пришла в кабинет Татьяны, уселась на привычное место за журнальный столик и вынула из пластикового зеленоватого пакета с рекламой французских духов курсовую работу. Татьяна молча протянула ей плотный конверт с деньгами, оставив себе десять процентов за посредничество, она брала их с любой суммы, это ее принцип.
Татьяна налила ей кофе, и, потягивая его неспешно, Лариса рассказывала:
— Представляешь, что вытворил любимец Надежды Тавранчук? Ну кот ее знаменитый. Он ей весеннюю феерию устроил. — Она прыснула в кулак. — Из-за собственной любовной страсти выставил на несколько сотен зеленых. На ее месте я давно бы кастрировала подлеца и без всяких разговоров.
Татьяна засмеялась.
— Я бы своего тоже не прочь.
— Ну так за чем дело стало? — Лариса хлопала подведенными ресницами. — Тащи к ветеринару, и делу конец.
— Упрется.
— А ты его свяжи. — Лариса со стуком поставила чашку на блюдце.
— Права качать начнет, — ухмыльнулась Татьяна.
— Чтобы Федорина, да не справилась? У тебя же отцовская хватка. Ты всегда держалась генералом, сколько я тебя помню.
Татьяна хмыкнула.
— На генерала, знаешь ли, маршал найдется.
— На всех не хватит, — бросила Лариса и снова принялась за кофе. — А как твой-то благоверный?
— А я, по-твоему, про кого?
— А про кого? Про кота.
— Да не терплю я живности в доме. Никакой!
Лариса оторопела. Потом расхохоталась.
— Ну ты и заморочила мне голову. Да, его, конечно, не отведешь к ветеринару.
— И что же, Надежда отдала столько, сколько запросили?
— Ну она мне так сказала, я хотела у нее перехватить денег и расплатиться за ремонт своей «тики».
— По-онятно, — протянула Татьяна, — в милицию она, конечно, не пошла.
— Она сказала, что у нее и без того все деньги кончились. А она в Италию собиралась поехать, между прочим. С паломниками. В миленькой такой компании — православные и пятидесятники. Никакого пороха не надо, сами взорвутся от детонации взглядов. Ну ладно, спасибо за деньги, а то мастер звонит и говорит: «Так ты тикаешь за своей «тикой» или нет?»
— Понимает толк в каламбуре.
— Да что ты, он просто хохол.
— Значит, по дешевке починила?
— Ну, как сказать. Денег меньше, значит, услуг больше.
— Это каких же? — ехидно поинтересовалась Татьяна.
— Не тех, о которых ты подумала. Он слишком усатый.
— Ну конечно, твой стиль — гладко выбритое лицо, освеженное лосьоном из телерекламы. «Олд спайсом», например.
— Во всяком случае, не дешевле. — Голос Ларисы стал прежним, уверенной в себе женщины. В нем не осталось ничего от того тона, которым она только что говорила с Татьяной. — Ладно, если еще чего написать — я готова. Жду сигнала.
— Он будет. Счастливо. — Татьяна встала из-за стола, тем самым давая понять, что беседа окончена…
Она снова вспомнила про снимки, которые ей показал Павлушка. Что ж, Татьяна Федорина свое получит. Гатальски заплатил ей половину, как обозначено в договоре, потом должен отдать еще четверть и уже после открытия выставки — остальное.
А вот Надежда Тавранчук может не получить ничего. Если она, Татьяна Федорина, захочет.
Пора наведаться к Надежде, посмотреть на нее наяву, а не на фотографиях.
Надя ожидала этого визита, что ж, Татьяна Федорина имеет полное право поинтересоваться, как продвигается работа над экспозицией. Но в то утро Надю мучила одна мысль, такое с ней бывало, она называла ее мономыслью. Мысль была неважная, никчемная, но мучительная… А все из-за Алексея, который соединил ее фамилию с названием рыбного блюда. Надя смутно помнила одну бабушкину фразу… но какую именно? Она морщила лоб, но ничего осмысленного в голову не приходило. Кажется, что-то вроде: «Все говорят, ты похожа на итальянку. А ведь знаешь ли… на самом деле…»