Через водительское окно им были видны остальные три машины. Из женской половины туалета вышла молодая женщина и остановилась, ожидая, возле агавы с множеством мечевидных листьев. Минуту спустя её спутник вышел из мужской половины здания, и вместе они уехали на фургоне.
— Похоже, на переднем сиденье того «Бьюика» двое, — сказала Джейн.
Они были слишком далеко. Она различала только их смутные силуэты в салоне.
— Почему они не идут в туалет?
— Может, просто решили вздремнуть, — предположил Викрам.
Стоны и бормотание в задней части «Саутвинда» говорили о том, что громилы приходят в сознание.
Две женщины и девочка лет десяти вернулись к «Хайлендеру» и покинули площадку по выездной полосе.
Пассажир в «Бьюике» посмотрел в сторону «Саутвинда» и отвернулся. С такого расстояния Джейн не могла разглядеть его как следует, а водителя за ним не видела вовсе. Однако положение головы мужчины относительно окна подсказывало: он либо осел на сиденье, либо это мальчишка лет тринадцати — четырнадцати… или же просто невысокий взрослый. Тио был низкорослым и сложением походил на жокея.
Когда пассажир снова бросил взгляд в их сторону, Джейн сказала:
— Они не спят. Следи за ними. Крикни, если кто-нибудь выйдет из машины.
Её сумка стояла на евро-реклайнере. Джейн взяла её и прошла в заднюю часть «Саутвинда».
Громила, прикованный к холодильнику, лежал на спине. Лицо у него было как кувалда, зубы — желтовато-бурые, а щетина на подбородке намекала на чесотку. Его напарник стоял на четвереньках, сотрясаемый серией яростных чихов.
Джейн поставила сумку на столешницу у кухонной мойки. Достала из неё ножницы и один из пистолетов, которые забрала у них раньше, — Glock 17.
Отморозок, лежавший на спине, изрыгал банальный поток брани, используя Е-слово и П-слово как существительные, глаголы и прилагательные.
Джейн навела на него пистолет в упор.
— Заткнись, свинья.
Он зло уставился на неё, но пока что смолк.
— Сейчас я дам тебе эти ножницы, чтобы ты перерезал стяжку и освободился от холодильника. Потом ты по полу подсунешь ножницы ко мне. Попытаешься встать или дёрнешься не так — я тебя убью. Понял?
— Отсоси, сука.
— О, да ты у нас настоящий крутой?
— Отсоси, — повторил он.
— Ты тупее, чем крутой. Только что подсказал мне идею получше, чем просто убить тебя. Я тебе отстрелю хер, и тогда тебе больше не захочется предлагать такое другой женщине.
Она посмотрела на второго громилу.
— И тебя это тоже касается, Чихун.
Она уронила ножницы и взяла «Глок» двумя руками. Жёлтые Зубы перерезал толстую стяжку на своей лодыжке. Потом подвинул ножницы обратно к ней.
— Сядь ровно, — сказала она Жёлтым Зубам.
— А ты сядь, — сказала она типу, который стоял на четвереньках.
Они уселись рядом на полу; у каждого одно запястье по-прежнему было стянуто пластиковой стяжкой с запястьем другого.
— Умницы, — сказала Джейн. — А теперь раздевайтесь догола. И быстро.
Чихун перестал чихать, но свободной рукой вытирал из носа болтающуюся нитку соплей.
— Чего-чего?
— Понимаю, ни одна женщина тебя раньше не просила раздеться. Но у меня крепкий желудок. Делай.
— Да ни хрена, — сказал Чихун.
Джейн выжала выстрел — пуля прошла почти по волосам; она услышала, как треснула раздвижная дверь в спальню.
— Не играй со мной, тупая дрянь. Раздевайся или сдохни. Две минуты!
От напарника Чихуна не осталось и следа угрозы — жалкий случай запущенных зубов. Жёлтые Зубы жалобно сказал:
— А как нам раздеваться-то, у каждого только одна рука свободна?
— Сделайте мир лучше, — сказала Джейн. — Помогите друг другу.
3
Берни Ригговиц за рулём «Мерседеса-Спринтера», Корнелл и Трэвис в роскошном заднем салоне вместе с собаками — и знакомые солнечные улицы Скоттсдейла теперь казались ему такими же чужими и полными угрозы, как любой затянутый туманом торфяник или ночь в джунглях…
С тех пор как он приехал сюда ребёнком, Америка была к Берни удивительно добра. Он многого добился. Любил — и был любим. Его долгая жизнь здесь была благословенной и счастливой. Десятилетия назад, в Европе, он узнал ужас полной беспомощности и боль невосполнимой утраты: он был ребёнком в Освенциме, где погибли его мать и отец. Но в Америке он не испытывал того парализующего страха, который приходит, когда ты бессилен и находишься во власти злых людей, облечённых абсолютной властью государства. До сих пор. Выдержав лишь предвкушение такого кошмара во время недавних событий в Боррего-Вэлли, он теперь видел, как поднимается занавес над главным представлением.