Том улыбается Маи-Маи и отвечает хозяину:
— Какими «неверными идеями»?
— Любые идеи, расходящиеся с аркадийской философией. Допустим, решено, что контролировать этих харизматиков недостаточно, что необходимо убрать их уникальные геномы из общества, не дать им распространяться. И вот им ставят мозговой имплант — а потом велят покончить с собой.
Томас Бакл кивает.
— Как муж Джейн Хоук. Но как выбирают, кого уничтожать?
— Компьютерная модель выявляет их по публичным заявлениям, убеждениям, достижениям. Затем их вносят в список Гамлета.
— «Гамлета»? Почему Гамлета?
— Теория в том, что если бы кто-то убил Гамлета в первом акте, к финалу осталось бы в живых куда больше людей.
Нахмурившись, Том Бакл говорит:
— Для фильма нам, наверное, придётся назвать этот список как-нибудь иначе. Ладно, а сколько людей будет в этом списке?
— Представим, что компьютерная модель говорит: в такой стране, как наша, из каждого поколения нужно убрать двести десять тысяч самых харизматичных потенциальных лидеров — темпом восемь тысяч четыреста в год.
— Массовые убийства. Это очень мрачное кино, Уэйн.
— Для аркадийцев это не убийство. Они воспринимают это как выбраковку из стада особей с опасным потенциалом — необходимый шаг к миру и стабильности.
Маи-Маи возвращается с основным блюдом: сибас, спаржа и миниатюрные равиоли в масле, начинённые маскарпоне и красным перцем.
Весь разговор во время основного блюда посвящён тому, какие изменения внести в главного героя и каким поворотам дать место в сюжете. Холлистер упоминает «шепчущую комнату» — функцию мозговых имплантов, благодаря которой обращённые способны общаться друг с другом микроволновой передачей, мозг к мозгу, как и предсказывал Илон Маск, прославившийся Tesla и SpaceX. Это даёт им возможность сформировать коллективный разум. Идея приводит Бакла в восторг. Холлистеру нравится эта безоблачная сессия куда больше, чем понравилось бы, если бы он и впрямь собирался финансировать кино.
Фильмы — ужасные инвестиции. Может быть, три из десяти приносят прибыль. А способов, которыми прокатчик может «подмассировать» кассовые цифры и раздуть расходы, бесчисленное множество, так что, даже когда прибыль есть, значительная её часть исчезает.
Однако Том умён и полон энтузиазма. Выдумывать вместе с ним этот фильм — удовольствие. Чем больше говорит молодой человек, тем яснее становится, что компьютерная модель была права, занеся его в список Гамлета, и что к рассвету он должен быть мёртв.
Когда Маи-Маи возвращается, чтобы убрать тарелки, Холлистер говорит:
— Пришло время сделать то, о чём мы говорили.
Она встречает его взгляд. И хотя она покорна, она также и боится. Губы у неё приоткрываются, будто она хочет что-то сказать, но вместо слов её чувственный рот рождает лишь дрожь.
Стоя рядом с креслом хозяина, Холлистер берёт одну её руку в обе свои и ободряюще улыбается. Он говорит с ней так, как говорил бы с дочерью:
— Всё хорошо, дитя. Это всего лишь миг перформанса. Ты всегда превосходно проявляла себя как художница. Это то, для чего ты рождена.
Её страх убывает. Дрожь проходит. Она отвечает на его улыбку своей — ласковой — и наклоняется, чтобы поцеловать его в щёку.
Том Бакл наблюдает с явным недоумением. Когда Маи-Маи уходит с их тарелками, кинематографист не находит слов и скрывает свою неуверенность тем, что делает глоток вина, смакуя его.
— Я вижу, вас интересует Маи-Маи, — говорит Холлистер.
— Нет, вовсе нет, — возражает Бакл. — Это не моё дело.
— На самом деле, Том, это и есть сущность вашего дела здесь. Маи-Маи двадцать семь, на год старше вас, исключительная женщина.
Том бросает взгляд на распашную дверь, через которую она вышла.
— Она очень красивая.
— Очень, — эхом отзывается Холлистер. — И ещё она исключительно талантлива. Её картины заново определяют реализм. Они потрясающие. К двадцати двум она выиграла множество наград. К двадцати четырём её работы представляли самые престижные галереи. Она также проложила новую дорожку, соединив несколько своих больших полотен с уникальной формой перформанса, который начал собирать восторженные толпы.
— Она всё ещё пишет?
— О да. Лучше, чем когда-либо. Великолепные образы, исполненные с изысканностью.
— Тогда почему…
— Почему она здесь, подаёт нам обед?
— Не могу не задуматься.
— Она создаёт картины, но больше их не продаёт.