Уго Чавес чувствует неладное в том, как его везут «на предъявление обвинения». Хотя он не знаком с протоколами ФБР, он выражает свою тревогу:
— Это какая-то херня, мужик, что вы тут творите. Что за херня?
Чарли говорит:
— Заткнись.
— Никто не может никому говорить «заткнись», мужик. Это ментовская хрень. У меня право на свободу слова, как и у тебя.
— Заткнись.
— Мне нужен госпиталь. Видишь это запястье? Видишь? Я могу сказать, что это вы мне сделали. Полицейский беспредел.
Чарли ничего не говорит. Он умеет молчать так, что это пугает людей — и они сами умолкают; так происходит и с Уго Чавесом.
23
Облицованное известняком здание когда-то было клубом братства, но теперь вывеска над входом гласила: КРАСНОЕ, БЕЛОЕ, СИНЕЕ И УЖИН. Строчкой помельче обещали три сытных приёма пищи в день.
Это учреждение на частные пожертвования, обслуживавшее самых бедных жителей Сан-Диего, было тихим в промежутке между обедом и ужином. В главном зале столы пустовали, раздаточная линия пока не работала.
Повара хлопотали на кухне, и воздух был густ от запахов: пассерованный лук, куриный суп на подходе, чили, булькающее в пятилитровой кастрюле.
В кабинете заведующего кухней стояли стол, компьютер, полки с поваренными книгами и два окна, закрашенные чёрной краской. За столом сидел коренастый мужчина с медвежьей статью — Дугал Трахерн; его благотворительный фонд, созданный на деньги, заработанные им за годы мудрых инвестиций, и финансировал эту работу.
Три недели назад на ранчо в Долине Напа — семьдесят акров земли — он получил три пулевых ранения: в бедро, в живот и в грудь. Чудом внутренние органы не пострадали, но он едва не умер от потери крови.
Ранчо принадлежало Бертольду Шенеку, ныне покойному, создателю мозгового импланта из нанопаутин. Дугал вторгся туда вместе с Джейн Хоук. На прежней службе — в армии США — он выходил невредимым из любых передряг и был награждён Крестом «За выдающуюся службу» — на одну ступень ниже Медали Почёта, — так что раны, полученные им на ранчо Джи-Зи, выглядели так, будто война наконец-то догнала его.
Шарлин Дюмон — она и готовила, и одновременно заведовала раздаточной линией — вошла в кабинет через открытую дверь, закрыла её за собой и сказала:
— Вы хотели меня видеть?
— Присаживайтесь, Шарлин.
Она устроилась на стуле напротив его стола. Чернокожая женщина, округлая, как упитанная наседка, с лицом, которое могло быть и сладким, как у певицы госпела, захваченной песнями об Иисусе, и суровым, как у сержанта-инструктора. Дугал знал множество хороших людей, но Шарлин была среди лучших.
— У меня лазанья в духовке, чили на плите, а пацан, который овощи чистит, ревёт в углу, потому что помидоры «Рома» напоминают ему о девчонке, которую он только что потерял. Голова у него слишком мягкая, чтобы понять: это худшее, что с ним случалось, и лучше пусть она уйдёт мучить какого-нибудь другого бедолагу. Так что не вздумайте заводить со мной разговоры — что бы там ни было — про цену свежей кинзы. Я не в настроении.
— У меня нет кинзы на уме, — заверил её Дугал.
— Что бы там ни было, — сказала Шарлин, — у вас на лбу эта грозовая туча, я её слишком хорошо знаю.
— Помните, три недели назад мне удалили аппендикс…
Она перебила:
— Это был не аппендикс, что бы вы ни говорили. Я-то вижу, когда мужик после огнестрела отходит.
Если бы Дугал лёг в больницу, врачи были бы обязаны сообщить о ранениях властям. Поэтому до штурма ранчо Шенека они договорились: если понадобится, он получит лечение у бывшего армейского врача, который теперь в частной практике и умеет хранить тайны. Доктор Уокинс заранее получил их группы крови; у него был источник, способный обеспечить столько доз, сколько им может потребоваться. Две недели под присмотром Уокинса Дугал приходил в себя в доме старого армейского товарища в Долине Напа, а потом вернулся в Сан-Диего.
— От аппендицита мужик не худеет на тридцать фунтов, — сказала Шарлин, — и две недели в постели не валяется.
Дугал вздохнул:
— Напомните-ка… какой медицинский вы заканчивали?
— Уличный, — сказала Шарлин.
— Аппендицит это был или что-то другое — спорить с вами я не стану.
— И правильно. Потому что на дурачка не переубедишь.
— Нехорошо признавать, но я всё ещё не могу разогнаться как следует.
Её выражение смягчилось.
— Да вы уже больше чем наполовину на месте. Это вопрос времени. Скоро вы снова будете прежним.