Стоя у края буфета и перекусывая в тени, Мустафа говорит:
— Эти сэндвичи с ростбифом были бы лучше, если бы туда добавили нарезанные корнишоны.
— Согласен, — говорит Чарли. — А что скажешь про яичный салат?
— Слишком много желтка, Чарльз. И недостаточно рубленого лука.
— Именно. Зато салат хрустит.
— Да, и это единственно правильный салат для таких сэндвичей.
— Ромэн, — соглашается Чарли, — лучший из всех салатов.
9
После того как все трое приняли душ, оделись и погрузили багаж в «Террейн Денали», они снова собрались у Викрама в номере в восемь утра и сели за маленький круглый столик.
Впервые за много недель Джейн собиралась выйти в мир без маскировки. Без парика. Без цветных линз. Без кольца в носу и накладной родинки, посаженной на театральный клей.
— Ну надо же, Алиса Лидделл, — сказала Шарлин. — Как ты, девочка?
Хоть Викрам и привык оборачиваться в сверкающую, щедрую на проявления оболочку — блистательную личность и неизменное хорошее настроение, — под этой фольгой жила нежность и застенчивость, которые и составляли лучшее в нём. Он смотрел на Джейн теперь с мальчишеской робостью и говорил той неуклюжей поэзией, что рождается из подростковой тоски по невозможному.
— Какой это дар — снова увидеть тебя такой, какая ты есть на самом деле.
Тревога, которая давила на Джейн, не смогла удержать её улыбку.
— Мне больше незачем быть кем-то другим. Либо это сработает, либо нет. А если не сработает — ничего не останется, кроме как бежать вечно. Я с бегом покончила. Ты готов?
— Нет. Да. Может быть. — Он кивнул. — Давай.
— Сыграй со мной в „Маньчжура“.
— Всё хорошо, — сказал он.
— А теперь войди в шепчущую комнату и скажи им, куда прийти.
Наносеть питалась электрической активностью самого мозга; однако в её конструкцию была также встроена подзаряжаемая микроволновым излучением батарейка — размером с половину горошины, — чтобы обеспечить возможность передачи. Замкнутый «внутренний вызов» к другим обращённым мог расходиться во все стороны на расстояние до тридцати миль.
Когда Викрам проговорил — и одновременно передал — согласованные ими слова, он сказал:
— Готово.
— Нам надо двигаться, — сказала Джейн. — Я оставлю тебя в состоянии контроля, пока мы не закончим. Ты в порядке?
Поднявшись со стула, он сказал:
— Мне страшно, но я в порядке. Идут ответы… голоса шепчут у меня в голове. Это так странно.
Его обычная грация не оставила его полностью, но он шёл так, словно не был уверен в равновесии, — человек двух миров, по одной ноге в каждом.
Под бледно-голубым небом Финикс поднимался во всём своём жёстко очерченном юго-западном великолепии — город света, будто яркость падает на него разом со всех сторон; тени — резкие, чёрные и недолговечные; декоративная зелень — редкая, засухоустойчивая; архитектура — такая же; а доброкачественная термоядерная сущность солнца здесь чувствовалась явственнее, чем в других больших городах.
Джейн и Викрам сидели вместе на заднем сиденье «Террейна Денали» и молчали, пока Шарлин вела машину на восток по Ван-Бьюрен-стрит. В воскресное утро движение было редким. Они проехали мимо комплекса кладбищ к северу, мимо капитолия штата и связанных с ним зданий — к югу, мимо Юнивёрсити-парка — к северу, направляясь к разрушению аркадийской утопии — или к концу мира, каким они всегда его знали.
10
Им нужно было место, где толпа могла бы собраться, не вызывая подозрений, — где-нибудь поближе к сердцу города, чтобы первая толпа могла привлечь вторую и, возможно, более многочисленную; такую, что станет для них щитом от лёгкой атаки враждебных сил.
Финиксский конгресс-центр занимал два здания. Первое, поменьше, стояло во всю ширину квартала между Норт-Секонд-стрит и Норт-Тёрд-стрит. Второе здание занимало пространство между Норт-Тёрд-стрит и Норт-Фифс-стрит.
Сразу за большим зданием, напротив него, на восточной Монро-стрит, стояла базилика Святой Марии — историческая католическая церковь в романском стиле. С двумя колокольнями и приподнятым входным балконом с балюстрадой, к которому вели две лестницы, базилика была прекрасна и внушительна. Широкий тротуар перед ней образовывал небольшую площадь, а к западу тянулся тенистый парк, среди деревьев которого прятались епархиальные офисы и резиденция.