Не прошло и трёх минут — толпа выросла уже как минимум до двухсот, — как подъехала вторая машина со спутниковой тарелкой. Она принадлежала станции — партнёру сетевого вещателя; там руководителю новостей тоже сделали инъекцию. Машина встала за первым грузовичком.
Приток людей замедлился, но когда закончилась месса в восемь утра и десятки прихожан вышли из дверей базилики на приподнятый портик над уличной площадью, обращённых могло быть уже почти двести пятьдесят. В отличие от стоявших внизу, эта группа была оживлённой и разговорчивой: люди собирались у балюстрады, дивились толпе и телемашинам, перекрикивались вопросами вниз — и никто из обращённых не отвечал, отчего зрелище становилось ещё страннее.
Теперь, как они с Джейн и договорились, Викрам негромко заговорил вслух — и его слова эхом отозвались не только в сознании каждого участника улья, собравшегося здесь, но и, теоретически, в сознании всех 16 910 обращённых по всей стране. Из шепчущей комнаты можно было вести трансляцию двумя способами: во-первых, прямой микроволновой передачей обращённым в пределах тридцати миль; во-вторых, через сотовую сеть ближайшего оператора, что давало мгновенный доступ ко всем операторам связи в стране — благодаря кооперативным соглашениям, позволявшим обеспечивать клиентов универсальным сервисом. Каждый механизм контроля наносети имел один и тот же электронный адрес, по которому принимал сообщения от других членов улья в кризисной ситуации. Но Бертольд Шенек рассчитывал, что приказывать обращённому пользоваться шепчущей комнатой смогут только аркадийские контролёры — и только по одобренной цели; он не предполагал, что системе можно будет установить «закладку».
Викрам сообщил многим тысячам, что отныне они будут откликаться лишь на одну ключевую фразу контроля — не на те, которыми их программировали прежде, — и эта фраза будет такой:
«Мы считаем самоочевидными истины: все люди созданы равными».
Он приказал им никому не раскрывать эту новую фразу и не подчиняться никому, кроме него.
Он приказал каждому из них, если возможно, восстановить память о собственной инъекции, которую подавили: когда и где это произошло, кто это сделал.
Затем — для многих тысяч — он произнёс короткое вступление к разоблачению, которое они с Джейн составили, и велел повторить его шесть раз, прежде чем перейти к подробностям их порабощения.
Наконец он сказал:
— А теперь — говорите миру.
Мгновение спустя вокруг Джейн как минимум двести пятьдесят голосов слились в один:
— Мой мозг оплетён нанотехнологическим механизмом контроля, и я порабощён им. Нас — семнадцать тысяч живых; больше девяти тысяч покончили с собой.
Единодушие всех этих поднявшихся голосов, идеальный хор ужаса заставил внезапно умолкнуть прихожан, столпившихся у балюстрады над улицей.
11
В углу большой палатки оперативного штаба на мемориальной площади Уэсли Болина Чарли и Мустафа сидят на складных стульях, пьют кофе и спорят, правда ли, что лучшие поло действительно шьёт To the Nines.
Вдруг в другом конце палатки Ламберт Эш взрывается, орёт, отдаёт срочные команды. Агенты разлетаются в стороны, словно бросая поиски Викрама Рангнекара ради какого-то другого задания.
Чарли и Мустафа поднимаются на ноги; Эш подходит к ним — лицо багровое, перекошенное от ярости так, что он выглядит так, будто вот-вот его хватит аневризма.
— Нам доложили: он, блин, в двадцати кварталах отсюда.
— Кто «он»? — спрашивает Чарли, потому что не может уложить в голове саму возможность того, что их добыча и вправду где-то в Финиксе.
— Рангнекар! — ревёт Эш. — И Хоук может быть с ним. В базилике творится что-то серьёзное.
Нарастает хор сирен: машины ФБР и Министерства внутренней безопасности срываются к церкви.
— «Серьёзное»? — спрашивает Мустафа у Ламберта Эша. — Что серьёзное, насколько серьёзное?
— Я не знаю. Что-то безумно серьёзное. Откуда мне знать, если я тут трачу время, гоняясь за вашей дебильной «разведкой»?
Эш пинает стул, на котором сидел Мустафа, и выскакивает из палатки.
12
«…Семнадцать тысяч из нас живы; больше девяти тысяч покончили с собой».
Синхронизированные голоса звучали пугающе — как григорианский хорал. Толпа напирала вокруг Джейн, звук накатывал на неё волнами, и её трясло от переполнявших чувств. Сердце колотилось так яростно, что зрение пульсировало в такт ритмичному приливу крови. Её охватывали и восторг, и ужас: на этой прогулке по карнизу победа и поражение казались одинаково возможными.