Потрясённая, Джейн крепко держалась за него и за Шарлин, слушая, как её имя выкрикивают всё громче, всё чаще, всё восторженнее — словно растущая толпа вдруг поняла, что она не просто сила за этими событиями, но и сама здесь, среди них. Вслушиваясь, Джейн осознала: теперь — и, возможно, ещё какое-то время — она самая знаменитая в стране, а может, и в мире; и что опыт и мудрость, которые она обрела в своём отчаянном крестовом походе, — всё, что у неё есть, чтобы выдержать совсем иной набор испытаний, которые ещё впереди.
19
Эфрата Соненберг и её дочь Нофия провели троих из тайного подвала по скрытой лестнице — Берни Ригговица, Корнелла Джасперсона и Трэвиса. Она проводила их в семейную гостиную, где две собаки — Дюк и Куини — при виде их принялись носиться и беситься.
На большом экране телевизора ведущие сетевых новостей выглядели ошеломлёнными — словно молот правды ловко тюкнул их по лбу. Некоторые из тех самых репортёров, которые покупались на демонизацию Джейн, теперь оказались в неловком положении: вынуждены были каяться и участвовать не только в восстановлении её репутации, но и в создании героической легенды — ведь у медиа есть склонность раскачиваться на крайних амплитудах.
Фотографии, которые теперь показывали в эфире, больше не подбирали так, чтобы они намекали на порочность её сердца. Напротив, казалось, между каналами развернулось соревнование: кто сумеет представить кадры, которые самым ослепительным образом прославляют её красоту.
Сюжет о том, как директора ФБР арестовали в тот момент, когда он пытался подняться на борт частного самолёта интернет-магната, летевшего в Венесуэлу, мелькнул — и исчез. События разворачивались с таким размахом и с такой скоростью, что то, что в обычных обстоятельствах стало бы главной новостью года, оказалось всего лишь второстепенной строкой.
Устроившись в кресле, Берни держал Трэвиса на коленях. На экране показывали кадры с вертолёта: многолюдье у базилики Святой Марии. Когда ведущий назвал это прямым включением из даунтауна Финикса, Берни сказал:
— Это всего в нескольких милях отсюда, бубеле.
— Там моя мама?
— Так они говорят.
— А кто все эти люди?
— Можно сказать, они пришли туда поблагодарить её.
— Ей обязательно со всеми здороваться за руку?
— Не со всеми, нет.
— Потому что ей надо домой.
— Ты скоро её увидишь, — пообещал Берни.
Своего кресла Корнелл сказал:
— Это самый великий день в моей жизни, самый великий день, самый-самый. Как у мистера Пола Саймона: «Плыви, серебряная девочка… твоё время сиять пришло».
20
Теперь над местом событий кружат уже два новостных вертолёта; ещё больше репортёров и операторов тащатся сюда пешком — оттуда, где их заставили бросить фургоны и грузовички, в нескольких кварталах. Люди смотрят новости на своих смартфонах. Странное ощущение творящейся истории смешалось с жутковатым праздничным настроением.
Со своей высокой точки Мустафа отыскал её в толпе. Программа распознавания лиц подтверждает личность. Он снимает очки и, вместе с «библиотекой» лиц, роняет их на кузов пикапа.
Он развязывает галстук и отбрасывает его, расстёгивает две верхние пуговицы рубашки. Он расстёгивает ремень, стягивает с него кобуру и выбрасывает вместе с пистолетом. Скидывает пиджак. Закатывает рукава.
Он не должен выглядеть тем, кто он есть. Он не должен походить на агента ФБР или сотрудника Министерства внутренней безопасности — вообще ни на какого правительственного агента.
Выкидного ножа в кармане брюк будет достаточно.
Он слезает с грузовика — в сутолоку потной, шумной, отвратительной людской массы. Вежливо, терпеливо он протискивается сквозь плохо одетую толпу — и ни один из этих болванов не способен понять, что на нём туфли Crockett & Jones, ручной работы, сделанные в Англии и стоящие шестьсот долларов за пару. Он любезно улыбается, отвечает парой слов, когда кто-нибудь из этих кретинов говорит ему, какой чудесный сегодня день или как они взволнованы. Он ненавидит их всех — каждого тупого, вонючего, невежественного. Он бы перебил их всех, если бы мог, но приходится довольствоваться только ею.
Он не подходит к ней напрямую — он кружит в толпе, как акула, которая, кажется, плывёт без всякой цели, хотя на самом деле остро чувствует источник запаха, разжигающего её аппетит.