— «Пометил»?
— Когда ты уходила, Ганеш выстрелил маленьким устройством — с липким микроминиатюрным транспондером. Попал тебе в спину.
Когда она взглянула на Ганеша, он держал что-то в левой руке — опущенной вниз, у бедра.
— Я не почувствовала.
— Ты бы и не почувствовала, — сказал Викрам. — Скорость маленькая. Мягкий снаряд весит три четверти унции. Он частично распускается и вплетается в ткань твоего пальто. Литиевая батарейка — размером с горошину. Отслеживается со спутника, как и любая машина с GPS.
Она сказала:
— Джхав.
Брови Викрама поползли вверх.
— Это слово на хинди.
— Зато уместное.
— Где ты вообще выучила это слово?
— От тебя.
— Невозможно. Я бы никогда не употребил такое слово в присутствии женщины.
— Ты употребляешь его постоянно, когда сидишь за компьютером и проделываешь себе путь через бэкдоры то в одно место, то в другое.
— Правда? Я не знал. Надеюсь, ты не знаешь, что оно означает.
— Означает «ёб твою мать».
— Мне стыдно.
— Это мне должно быть стыдно — меня пометили, а я даже не заметила. Джхав!
Позади них загудел клаксон. Свет сменился.
Викрам снова указал одним пальцем на крышу.
— Свет сменился.
— Ну надо же, — сказала она, убирая ногу с тормоза.
— Я чувствую, что ты на меня злишься.
— Ну надо же?
— Почему ты на меня злишься?
— Ты сыграл мной. Мне не нравится, когда мной играют.
— Математика сказала, что это необходимо.
— Математика — не всё. Доверие важно.
— Я доверяю математике.
— Я помнила тебя милым парнем. Про раздражающую часть забыла.
Викрам ухмыльнулся.
— Правда?
— Да. Ты умеешь раздражать до чёртиков.
— Я имел в виду «милого парня».
Вместо того чтобы поощрять его, она сказала:
— Значит, ты знал, в каком мотеле я остановилась.
— Да. Но я ожидал, что ты вернёшься туда на красной «Хонде», а не на мотоцикле. Тем не менее всё сложилось.
— Какого джхава ты вообще меня нашёл?
— Просто чтобы ты знала: меня не заводят женщины, которые выражаются грязно.
— Не заставляй меня стрелять в тебя, Викрам. Как ты меня нашёл?
— Вот это, — сказал он, — уже целая история.
5
Чарли Уэзервакс оставляет слепого в парке, переходит бульвар и идёт через общественные пространства вокруг мэрии — в жилой район с обсаженными деревьями улицами, а оттуда — в легендарный торговый квартал Беверли-Хиллз, к северу от Уилшира. Тротуары здесь забиты состоятельными местными с пакетами покупок и разинувшими рты туристами, которых ослепляет блеск витрин — и бесчисленные «Мерседесы», «Бентли» и «Роллс-Ройсы». Они видят друг друга и взаимодействуют, но не знают друг друга — эти островитяне человеческого архипелага; и другого им не надо, хотя, если спросить, они с готовностью заявят о самых разных «общинных ценностях».
Пока небо понемногу темнеет, а освещённые окна закрывающихся магазинов излучают гламур и романтику в вечерние улицы, он направляется в отличный ресторан, где у него заказан столик. Его ждёт удачное место в углу элегантного ар-деко-бара — дизайн которого, кажется, вдохновлён чистыми, предельно стилизованными чертами его лица.
Он не успевает выпить и половины мартини, как на смартфон приходит зашифрованный звонок. Несмотря на все свои огромные ресурсы — и в государственном, и в частном секторах, — аркадийской революции потребовалось две недели, чтобы выйти на след Викрама Рангнекара, но наконец они готовы сообщить Чарли адрес. Его команда будет ждать его в Peninsula через час.
Ему придётся довольствоваться менее неторопливым ужином, чем он рассчитывал, и одним мартини вместо двух. Но вечер обещает быть оживлённым — врагам революции преподадут суровые истины.
6
Ехавший на пассажирском сиденье — безо всякого «ружья» наготове, — Викрам Рангнекар думал: Я ещё никогда не был так счастлив. И это было поразительно, если учесть, что счастливым он был все свои тридцать лет. По словам его матери, Канты, младенцем он ни разу не капризничал и вообще приветствовал акушера и медсестёр родзала не воплем ужаса оттого, что его изгнали из утробы, а звуком, в котором смешались вздох и хихиканье, — и улыбкой. Отец, Аадиль, звал его чотти баташа, что означало «маленькая сахарная конфета», — потому что он всегда был таким добродушным и весёлым. Были люди, которых раздражала его неослабевающая солнечность, и даже такие, кто презирал его за это; их враждебность он не оплачивал ни гневом, ни жалостью — лишь равнодушием, потому что не склонен был позволять другим людям действовать ему на нервы.