Этот богатый район в Скоттсдейле, штат Аризона, мог похвастаться множеством отличных домов, но Бобби был сосредоточен на резиденции Канторов. Дом, стоявший на двух больших участках, принадлежал Сегеву и Насии Кантор — успешным предпринимателям, пятидесяти двух и пятидесяти лет соответственно. Хобби Сегева было коллекционирование монет. Он и его жена очень любили скульптуру и живопись эпохи ар-деко и собрали её немало.
Даже когда люди осторожничали с тем, что выкладывают в Facebook и прочих соцсетях, — как осторожничали и Канторы, — интернет всё равно давал тысячу окон в их жизнь, и о многих из этих окон они сами часто не подозревали. Бобби Дикон знал о Сегеве и Насии всё, что ему требовалось знать. Он был уверен, что ограбление их дома принесёт огромную добычу — и что их следует ударить, и ударить крепко.
Он никогда не встречал людей их класса, которые не заслуживали бы удара. Они были тем, кем были, — сами напрашивались, а Бобби Дикон был справедливостью.
Несмотря на сигнализацию, Бобби рассчитывал проникнуть в дом без труда. Существовали способы обойти даже самые изощрённые охранные системы, и Бобби знал их все. Помимо ценных скульптур ар-деко и украшений соответствующего периода он ожидал унести редкие монеты, может быть, на полмиллиона долларов. Канторы держали коллекцию в сейфе, но не существует такого сейфа, который выдержал бы штурм Бобби Дикона: он умел вскрывать их, как грецкие орехи.
Но что-то было не так.
Накануне Сегев и Насия улетели в давно запланированный двухнедельный отпуск в Англию. Дом должен был пустовать. Овдовевший отец Насии, Берни Ригговиц, был вечным кочевником-старикашкой: несмотря на свои восемьдесят один, он регулярно отправлялся в дальние поездки, колесил по стране, навещал места, где когда-то бывал вместе со своей покойной женой Мириам. К этому времени Берни, по идее, уже должен был быть на полпути во Флориду.
Бобби знал всё это, потому что за неделю до того — задолго до того, как вчера припарковать здесь «Спринтер» и начать наблюдение, — он ночью подходил к дому и на некоторые окна прикрепил клеящиеся микрофоны размером с четвертак и толщиной в полдюйма. Поскольку устройства были полупрозрачными и помещались в уголок стеклопакета, заметить их было нелегко. Они улавливали голоса на расстоянии до тридцати футов. Они не передавали услышанное, но в каждом был крошечный чип с солидной памятью и микробатарейка на сорок восемь часов. Две ночи спустя он вернулся и собрал богатые звуком «жучки», скачал содержимое и прослушал всевозможные разговоры между Сегевом, Насией и Берни.
Бобби ощущал себя почти так, словно он с этими тремя — одна семья. Презирал он их ничуть не меньше, став лучше знать, — но ведь семьи во многом и состоят из людей, которые тайно, если не открыто, презирают друг друга. Любящих семей, как в ситкомах, больше не было; впрочем, их никогда и не было. Чем ближе люди живут друг к другу и чем больше знают друг о друге, тем больше у них причин ненавидеть друг друга, потому что справедливости между ними мало, а неравенства много. Бобби Дикон знал эту истину по богатому личному опыту.
Так или иначе, Берни во Флориду не уехал.
Но и это было не единственной странностью.
Во-первых, собаки. Раньше в этом доме собак не было, а теперь появились две немецкие овчарки. Когда старик Берни выгуливал их, они вели себя на поводках прекрасно: спокойные и послушные.
Бобби собак не ненавидел, но и не доверял им. У кошек и домушников общего больше, чем у домушников и собак. Если он всё ещё мог бы «взять» дом Канторов, собак нужно было усыпить. Он бы их пристрелил, но в таком тихом районе пользоваться пистолетом — даже с глушителем — казалось слишком рискованным.
Старик Берни был не худшим из бед — и собаки тоже. Большая проблема была в маленьком ребёнке.
Мальчику было, может, лет пять. Он не гулял с собаками и не выходил поиграть — по крайней мере, Бобби этого не видел. Иногда мальчик стоял у окна и смотрел на улицу.
У Сегева и Насии было две дочери, но они выросли, вышли замуж и ушли в собственную жизнь. Ни одна ещё не подарила родителям внука. Бобби видел их фотографии в Facebook. Он был готов оплодотворить любую — или обеих — и освежить генетику семьи.
Так что мальчик был загадкой.
Бобби мог усыпить собак дротикомётом с транквилизатором. Учитывая тишину района, он мог бы перерезать горло старику и мальчику, пока они спят. Он был быстр и бесшумен.
Однако детей он не любил — не любил иметь с ними дело даже ради того, чтобы перерезать им горло. Они ещё не достигли возраста разумности. Они непредсказуемы. Никогда не знаешь, что выкинет избалованный сопляк. Маленькие дети — это упаковки безумия. Кроме того, такой недомерок мог заорать громче сирены пожарной машины и был даже быстрее уиппета; Бобби Дикон имел глубокий опыт этой истины.