Хотя это и казалось его лучшим — его единственно разумным — выбором, Том Бакл не чувствовал себя от этого хорошо. Он ощущал себя маленьким слабым зверьком, затаившимся в норе.
Эти безумцы внесли его в чёрный список, занесли в список Гамлета, объявили угрозой культуре — словно он мог сделать и без того разложившуюся, помешанную на смерти культуру ещё хуже своими маленькими фильмами, которые на самом деле прославляли мужество, свободу, надежду. Вот что кололо его совесть, как репей. Он рассказывал истории о храбрости и стойкости, истории об обычных людях, которые отказывались быть раздавленными системой или подчинёнными самоназначенными элитами. И всё же вот он — дрожит в этой тёмной вонючей норе, сломленный, хотя его никогда прежде не ломали, в страхе и бегах от людей, которые не выносили иных мнений, демонизировали любое несогласие с «мудростью», принятой в их классе и их среде, презирали тех, кто не входил в их клуб, — тоталитаристы, нарядившиеся в поборников Утопии. Если он спрячется от них и не станет смело им противостоять, им не нужно будет убивать его, чтобы сделать его работу бессмысленной: он сам это сделает, доказав, что его фильмы были ложью, фальшивым искусством на службе самообмана.
Он подумал о Джейн Хоук — о потоках брани, обрушенных на неё, о ложных обвинениях, о чернейшей ненависти, раздутой в СМИ, о легионах, желающих убить её на месте или — хуже — ввести ей механизм управления наномашинами, чтобы смысл её жизни определяли они, тело её терзали они, ум её угнетали они. Иногда фильм становился искусством, потому что был о правде. Искусство было искусством лишь тогда, когда чтило непреложные истины; иначе оно было чтивом или пропагандой. Теперь Тому казалось, что Джейн Хоук — живое искусство: её преданность правде так глубока, что она рисковала жизнью ради этой правды.
Тому было двадцать шесть — ещё не тот возраст, когда обычно переживают сатори, миг внезапного прозрения настолько значительный, что он меняет человека навсегда, — но сейчас сатори потрясло его до основания. Искусство делало жизнь в тёмном мире выносимой, но когда культура, идущая к упадку, достигает критической глубины, одного искусства недостаточно ни для того, чтобы вернуть этой культуре здоровье, ни для того, чтобы предотвратить её дальнейшее падение в бездну. Он мог бы снять сотню фильмов, трогающих ум и сердце, но в этот опасный момент истории имело значение лишь одно искусство — жизнь, прожитая в служении абсолютной правде, как Хоук проживала свою. Отступив от столкновения с Холлистером, прячась здесь, под мостом, Том Бакл не был ни человеком, ни художником, ни по-настоящему живым. Он был формой без содержания, набитой соломой, как пугало, которого не боятся даже вороны, — и если он когда-нибудь снова захочет уважать себя, он должен действовать.
И тут он услышал. Щёлк-щёлк-щёлк снегохода. На мосту. Возвращается с северного берега реки.
19
Викрам Рангнекар не был человеком, который зацикливается на потерях, потому что зацикливаться на них — значит проявлять неуважение к дару жизни и рисковать тем, что тебя одержит мысль: все потери, копившиеся год за годом, в конце концов приводят к утрате самой жизни.
Когда они мчались на юг, под дождь, он не драматизировал свои потери — ни слезами, ни дрожащим голосом, — а только сказал:
— Мать и отец умерли в один день, через неделю после моего двенадцатого дня рождения. Это было в Мумбаи. Они пошли на рынок. Было время демонстраций — как это часто бывает. Демонстрации проводили и марксисты, и маоисты, и анархисты. А ещё, возможно, с пару сотен активистов «за права животных», которым было плевать на права животных, но которым платил Уахид Ахмед Абдулла, печально известный мусульманский гангстер, — чтобы они устроили хаос у здания суда, и любимчик Уахида, его киллер, мог убить одного почтенного судью и затеряться в толпе. Поначалу не подозревая друг о друге, марксисты, маоисты и анархисты пришли на одну и ту же площадь разными путями. Они разъярились друг на друга, и все три фракции пришли в бешенство от этих «защитников прав животных», которых считали пустоголовыми политиканами. Там же оказался слон, и его опасно взбудоражили все эти скандирования и крики. Как именно всё произошло — никто сказать не мог. Но кто-то выстрелил, слон ринулся напролом, и разъярённые элементы в толпе с великим пылом бросились друг на друга, захватывая в ловушку невиновных, которые просто хотели попасть на рынок. В итоге многие были ранены, а шестеро погибли. Характер тех времён хорошо показывает то, что марксисты, маоисты, анархисты и фальшивые «активисты за права животных» с гордостью взяли на себя ответственность за смерти и дерзко вызвали власти привлечь их к суду. Только слон не признал за собой вины.