— Я боюсь за тебя.
— Я не боюсь за себя.
— В этом-то и причина, почему я боюсь за тебя.
Она включила музыку, словно ставя точку в разговоре.
На асфальте, в свете фар, осколки ливня сверкали и плясали, будто небеса выплеснули бурю стеклянных игл, и цивилизованные прибрежные поселения по обе стороны шоссе, казалось, провалились в тёмную пустоту, над которой межштатная автомагистраль была переброшена на погибель всем, кто по ней едет.
— Красиво, — сказал он о музыке. — Ещё Шопена?
— Да. Двадцать один ноктюрн.
— Много ноктюрнов.
— Когда ты их прослушаешь, захочешь ещё двадцать один.
— Шопен — твой любимый композитор?
— Один из любимых. Мне нравится его музыка за блеск, но ещё потому, что это единственное, что мой отец не умеет играть хорошо. Шопен писал с большой нежностью. Мой отец — человек, которому нежность чужда.
Через несколько минут он сказал:
— Ты уверена, что не сердишься на меня?
— Викрам, я на тебя не сержусь. Я за тебя в ужасе — и останусь в ужасе, пока у тебя не хватит здравого смысла начать бояться за себя. А теперь давай не будем говорить поверх Рубинштейна. Это всё равно что орать матом в церкви.
По правде говоря, он и сам немного боялся. Но он не хотел, чтобы Джейн знала. Он мог любить её только издали, и его любовь должна была оставаться платонической, и, возможно, даже в платонической форме она навсегда останется безответной, но всё равно это была любовь, а мужчина не хочет, чтобы предмет его любви знал, что он испугался.
20
Ночь гоблинская: жуткие зелёные снежные поля, а падающие хлопья — как светящиеся цитриновые чешуйки, которые стряхивает с себя какое-то сборище драконов в небе.
На северном берегу реки Уэйнрайт Холлистер осматривает зимний, потусторонний пейзаж, но не видит ни следа Томаса Бакла, пробивающегося сквозь метель. На южном берегу реки какое-то время тянулись смутные следы, но исчезли за несколько сотен ярдов до моста. Здесь, на северных полях, следов нет.
Он разворачивает снегоход и возвращается к мосту. Когда он почти достигает южной стороны сооружения, ему вдруг приходит в голову: не укрылся ли режиссёр — физически не ровня буре — под пролётом с дощатым настилом.
Пересёкши остаток моста, Холлистер проезжает ещё ярдов тридцать и останавливается. Он снимает прибор ночного видения, слезает и оставляет снегоход тихо работать на холостом ходу. Он достаёт пистолет — полностью автоматический, с магазином на двадцать патронов, — и возвращается пешком по следам, оставленным машиной, полагаясь на фосфоресцирующее сияние снежного поля, которое, кажется, и порождает эту призрачную люминесценцию.
Стонущий, воющий ветер заглушит его приближение. Подойдя к южному устою, он не станет выдавать себя фонариком, а присядет и даст короткую очередь — десять или двенадцать выстрелов — в темноту под мостом. Если Том Бакл прячется там, он будет застигнут врасплох и либо погибнет, либо получит смертельное ранение.
21
Ледяной берег был ему полом, дощатый мост — потолком; эта ниша тьмы, почти слепящей, и щёлканье-лязг возвращающегося снегохода — как многоножечное приближение голодного преследователя в кошмаре о чудовищно разросшихся насекомых.
Когда машина, казалось, вот-вот пройдёт над ним, Том Бакл выкарабкался из-под восточной стороны моста. Перчатки — в карман, пистолет — в обе руки, и он вскочил на ноги, но тут же понял, что неверно оценил скорость и положение снегохода. Тот уже был за ним, скользил прочь от моста.
Том рванул вверх по склону, решив выстрелить в Холлистера на ходу — в этого демона лжи, в безжалостного врага смысла и свободы, который намеревался стереть прошлое во всей его славе и выковать расколдованное будущее, где власть — единственная истина, а рабство переименовано в общественную службу. Но Том поскользнулся, споткнулся, упал. К тому времени, как он вскочил и добрался до гребня берега, снегоход был уже ярдах в десяти, уходил на юг, растворяясь в падающем снегу.
Том бросился вперёд по следам гусеницы, но почти сразу понял: расстояние, сильный ветер и его неопытность в обращении с огнестрельным оружием делают удачное попадание почти невозможным. Он остановился, зашатавшись.
Там, на пределе видимости, снегоход словно замедлился. Остановился. Сквозь гонимые ветром космы снега, в ведьмином свете снежного поля, едва обозначенный жутковатым свечением приборной панели, Холлистер, похоже, слезал с машины. Либо у снегохода вдруг возникла неисправность — либо Холлистер намеревался подойти к мосту пешком, убедившись, что уехал достаточно далеко.