Скоттсдейл был тихим городом. Многие его жители рано ложились спать — либо потому, что были трудоголиками и хотели рано вставать на работу, либо потому, что были пенсионерами. Пенсионеры съезжались со всей страны, чтобы жить под солнцем Скоттсдейла. Бобби презирал пенсионеров и трудоголиков с одинаковой ядовитой злостью, потому что большинство пенсионеров когда-то были трудоголиками, а теперь, по его мнению, годами и годами, десятилетиями, жили непродуктивной жизнью, жадно высасывая ресурсов больше, чем им полагалось по справедливости.
Когда он не готовил ограбление и не совершал его, Бобби не хотел общества пенсионеров; он хотел действия: громкой музыки, хорошей наркоты, быстрых женщин. Быстрых женщин он не любил; он просто хотел их. На самом деле он презирал быстрых женщин, медленных женщин, низеньких женщин, высоких женщин, тихих женщин и громких женщин, богатых женщин, бедных женщин — женщин всякого рода, потому что нуждался в них. То, как женщины пользовались мужской потребностью в них, — как дразнили, манипулировали, контролировали и высмеивали, — делало их королевами несправедливости. А как агент справедливости Бобби чувствовал особый долг при каждом удобном случае выравнивать чаши весов между женщинами и мужчинами.
Но и мужчин он не любил ничуть не меньше, чем женщин. Мужчины более мускулистые, чем худой, как кнут, Бобби Дикон, травили его — грубо или исподтишка, насмехались открыто или тайком. Слабые мужчины принимали его за неудачника вроде них самих. Умные мужчины смотрели на его узкое лицо и отступающий лоб и считали его тупым. Тупые мужчины оскорбляли его тем, что предполагали — он тоже тупой.
В теории Бобби нравились люди, но не на практике, и это была их вина, а не его. Он думал о себе как о защитнике угнетённых множеств, страдающих масс и всякого рода аутсайдеров. Он лишь жалел, что ему нравятся как личности лишь немногие из них. У слишком многих были неправильные мнения, невежественные убеждения; они были невыносимы. Но служить защитником достойных жертв, которых он презирал, — было бременем, которое он должен нести.
В одиннадцать часов Бобби вышел из «Спринтера» и отправился прогуляться тёплой пустынной ночью. Он был почти неспособен к вальяжной прогулке или неторопливому променаду. Метаболизм у него был как у роудраннера, нетерпеливость — как у гиперактивного кота, и самый его непринуждённый шаг был лишь на пару ступеней медленнее спортивной ходьбы. Поэтому он носил футболку, шорты и беговые кроссовки, чтобы казаться человеком, преданным упражнениям, которые он на самом деле терпеть не мог. В конце концов он оказался у дома Канторов — через улицу от своего «Спринтера». Он обошёл резиденцию сзади. Собак он не боялся, хотя они были большими. Немецких овчарок держали в доме, кроме тех случаев, когда их выводили на прогулку. Бобби снял полупрозрачный микрофон — толщиной в полдюйма и размером с монету в четвертак, — который он пристроил в одном углу кухонного окна, и продолжил свой притворный моцион, вовремя вернувшись к «Спринтеру».
Он уехал из квартала Канторов и вернулся в мотель, где жил под именем Макс Шрек, имея правдоподобные документы и действующую кредитную карту. Он принял душ и надел чёрную шёлковую пижаму с прикольным узором из маленьких красных ухмыляющихся черепков.
После того как он нюхнул две щедрые дорожки кокаина — стимулятора, — он налил себе двойную порцию Jack Daniel’s — депрессанта, — и искал в своей жизни тот баланс, который как преданный агент справедливости искал и для общества. Затем он разложил на столе в мотельном номере ноутбук и вспомогательное оборудование. Он скачал содержимое микрочипа микрофона на CD и подписал диск «для истории», потому что был уверен: справедливость, которую он — в предстоящие годы — навяжет тем, у кого будет красть, обеспечит ему репутацию современного Робина Гуда.
Он обнаружил, что записал три длинных разговора между Берни Ригговицем и мальчиком. Пенсионеров он не любил, а дети особенно его тревожили, потому что их мозги были не до конца сформированы и они были непредсказуемы. Перспектива слушать, как старый хрыч и мелкий паршивец трещат друг на друга, вызывала у Бобби желание потянуться за добавкой наркотиков, но это была работа, на кону были большие деньги, и он должен был сохранять ясную голову.
На середине первой записи к разговору присоединился третий человек. Голос неизвестного был ниже, чем у старого Берни, но звучал мелодично и мягко, словно этот загадочный человек был ребёнком, который вырос большим, но каким-то образом остался ребёнком. Мальчика с детским голосом звали Трэвис, а другого, тоже «детского» человека звали Корнелл, а значит, в доме вместе с двумя собаками было трое.