— Ну и дерьмо, — сказал Бобби.
Это осложнение так взбудоражило его, что он не мог усидеть за компьютером. Он встал, пошёл в ванную и почистил зубы Sonicare.
Бобби Дикон чистил зубы в среднем двенадцать раз в день. Пользуйся он обычной щёткой, он, вероятно, давно бы вычистил себе дёсны до мяса и ещё много лет назад пошёл бы к пародонтологу за трансплантатами. К гигиене зубов он относился с величайшей серьёзностью, потому что улыбка была его лучшей чертой. Женщины ни разу не делали ему комплиментов по поводу внешности, волос или худощавого тела, но многие говорили, что у него приятная улыбка. Зубы у него были белые, как белейший кварц, и стояли идеальными рядами.
Он чрезвычайно гордился своими зубами. Помимо всех привычных применений, боббины зубищи были и продолжением его весьма эротичной персоны, и инструментом запугивания. В разгар сексуальной встречи ему иногда нравилось кусать женщину, с которой он был, — не всегда, но время от времени. А в тех случаях, когда партнёрша проявляла сопротивление, один укус — и угроза, что будет ещё, — обычно её усмирял. Некоторые люди сильнее пугались укусов, чем угрозы ножа или пистолета; Бобби находил это забавным.
Он вернулся к столу в мотельном номере и продолжил слушать разговор на троих, и не прошло и минуты, как он обнаружил: маленький мальчик, Трэвис, — сын Джейн Хоук. Потрясённый, он перемотал разоблачительный фрагмент три раза, четыре, пять.
Потом он поставил запись на паузу.
Он встал, переполненный дикой энергией.
Он подошёл к зеркальной дверце шкафа и восхищённо уставился на себя в чёрной шёлковой пижаме с крошечными красными черепками, выстроенными такими же ровными рядами, как его зубы.
Он сказал:
— Джекпот.
28
В Аризоне небо было таким же сухим, как земля внизу, усыпанное звёздами; луна — как надкушенная причастная облатка.
В Каса-Гранде они приехали в десять минут первого. Джейн, используя удостоверение Лесли Андерсон, сняла в трёхзвёздочном мотеле два номера и расплатилась наличными.
Тихо разгрузив «Эксплорер» и разложив всё по комнатам, она обняла его.
— Спокойной ночи, Викрам. Спи хорошо.
— И ты.
— Без слонов.
— Без слонов, — согласился он.
Она ушла к себе — в усталость, глубже которой, пожалуй, ещё не знала. День выдался долгим и насыщенным, а вдобавок оказался эмоционально изматывающим из-за ожидания триумфа, которое Викрам принёс с собой. Огонёк надежды, всегда горевший в Джейн, был слаб, но ровен — и его нельзя было погасить. Однако надежда, которую внушал план Викрама, была яркой и безотлагательной, требовательной. Вера в вечное не требует усилий и не взимает платы; но любой человеческий замысел, который дарит надежду, требует постоянного расхода энергии, чтобы поддерживать её, особенно когда это надежда на успех вопреки огромным шансам.
Она сняла пепельно-русый взъерошенный парик, вынула контактные линзы, делавшие её голубые глаза серыми, отлепила родинку над верхней губой, приклеенную специальным клеем, и поменяла Лесли Андерсон на Джейн Хоук. Приняв душ настолько горячий, насколько могла выдержать, она надела футболку и трусики, легла в постель, сунула Heckler & Koch Compact .45 под подушку рядом со своей и выключила свет. В последнее время, чтобы заснуть, ей часто требовалась одна-две «водки с колой», но сегодня сон пришёл сам собой.
Так же, как и сон-видение. В последние несколько ночей, после некоторых ужасных событий в Боррего-Спрингс, сон водил её по местам из прошлого и в конце концов вывел к предвестию будущего.
Ей снилась спальня в доме её детства — каждая мелочь, как тогда, — только в этом сне она была не ребёнком, а взрослой, и масштаб у неё был не такой, как у мебели. Из всего, что могло бы её заинтересовать, её тянуло к окну, за которым ждала ночь самого странного свойства. Ни малейшего намёка на луну, ни звёзд, ни отблеска от пригородных огней, среди которых стоял дом. Тьма отстоялась в совершенную черноту. Однако то, что было перед ней, не сводилось к отсутствию света. Мраку недоставало ещё одного, существенного качества, которое она не сразу смогла назвать. В текучей логике сновидений спальня стала её комнатой в общежитии университета, затем перетекла в её комнату в общежитии академии в Куантико, затем стала спальней, которую она делила с Ником в доме в Александрии — до его смерти. В каждом месте она неотвратимо приближалась к окну — во власти леденящего, но неопределённого предчувствия. В одном случае она раздвинула бамбуковую штору, в другом подняла плиссированную; в Вирджинии отодвинула портьеру. Окно за окном она становилась всё более чувствительной к холодной правде абсолютной черноты по ту сторону стекла. Слепящая темнота не была пустой. В ней, не нанесённые ни на одну карту, скрывались сооружения и лабиринт улиц; и несметные множества текли сквозь какой-то мегаполис, занятые делами, непостижимыми разуму. Потом она оказалась в знакомом гостиничном люксе — том, где они с Ником провели медовый месяц в самом сердце Манхэттена; она подняла нижнюю створку подъёмного окна, потому что это было великолепное здание, возведённое ещё до эпохи стеклянных монолитов. Из бессветной пустоты тянуло запахом города — смесью ароматов, одновременно притягательных и смутно отталкивающих. До неё доходили и звуки — но не гул транспорта, не бесконечные сирены, когда-то бывшие мотивом городской колыбельной, не оживлённые голоса бесед, не одиноный крик ссоры и не смех. Вместо этого — шаги и ритмичное дыхание легионов, шуршанье множества тел в движении, занятых, очевидно, срочными, но немыслимыми задачами, — они струились сквозь слепящую тьму. И когда она слушала, напрягая зрение, пытаясь увидеть хоть какую-то, меньшую темноту в этом затмении всякого сияния, её тревога распухла в страх, и сердце понеслось вскачь. Комната снова изменилась — хотя это был тот же отель и то же окно в каком-то будущем времени, когда интерьер переделали. Голые стены были без картин, мебель — без характера; всё гладкое, функциональное, лишённое даже малейшего украшения; и если это, возможно, был век, когда минимализм в моде, то это был и век, когда чистоту не считали важной: стены были в пятнах, полы — в грязи. Наклонившись к открытому окну, она наконец поняла, какого существенного качества — помимо света — недоставало этому странному городу, и её страх стал ужасом. В этой темноте кипела лихорадочная жизнь; люди, охваченные тихим отчаянием, гонимые какой-то миссией, в судорогах исполнения некой мрачной повестки, — но в этой деловитой толпе не было свободы, а значит, не было и никакой достойной цели в этой бесконечной суете. Темнота была не отсутствием света, а отсутствием смысла, потому что смысл рождается только из осуществления свободной воли. Жизнь в этой темноте была лишена всякой ценности и значимости. Эта полная бессветность была бессветностью ума и души, ибо это был мир Сингулярности — давно ожидаемого слияния человечества и искусственного интеллекта, мозгов, прошитых нейронным кружевом нанотехнологий. Когда она попыталась отступить от окна, она обнаружила, что попала во власть двойной гравитации, которая одновременно приковала её к земле и тянула к окну, в окно, наружу — в жизнь рабства в улье.