После того как врач Отца осмотрел Уэйнрайта и сфотографировал шрамы, мальчика опросил судья в кабинете — без посторонних, кроме главных адвокатов отца и матери. Уэйнрайт днями репетировал свои показания, часами сидел в комнате, проговаривая реплики с разной степенью напряжения и разной интонацией. Перед судьёй он не переигрывал. Он тихо говорил о страхе перед матерью — и одновременно, трогательно, — о любви к ней, о том, что не понимает, почему она его не любит. Он не был зол — лишь осиротевший, растерянный и задавленный пережитым. Когда он плакал, то плакал тихо, сидя с опущенной головой и ссутулив плечи, держа руки в карманах брюк. Спрятанной булавкой он проколол подкладку кармана и жестоко вонзил её себе в бедро. Ранка была слишком мала и дала слишком мало крови, чтобы проступить на чёрных брюках, но боли хватило, чтобы обеспечить слёзы — не только его собственные, но и слёзы женщины, которая была адвокатом его матери.
Неправдой было, что он любил мать; неправдой было и то, что он её боялся. Он боялся лишь жизни с ней — в стеснённых обстоятельствах; боялся сменить особняк площадью пятьдесят две тысячи квадратных футов на усадьбе в двадцать акров на дом, возможно, в треть от этого размера на жалком одном акре. Отец останется миллиардером, а Мать будет стоить, возможно, лишь пятьдесят миллионов — а это плохо сулило будущему мальчика, если Отец, ожесточённый потерей опеки, сократит окончательное наследство Уэйнрайта. Хотя ему было всего десять, он по-взрослому понимал финансы и по-сибаритски ценил удовольствия и возможности большого богатства.
Сдав опеку без борьбы, Мать получила более щедрое соглашение, чем имела право ожидать. Отец удвоил жалованье миссис Рипли, а Уэйнрайт звал её тётушкой Эдной до конца её дней. Он выплатил ей обещанные сто тысяч долларов из первого транша наследства, и в шестьдесят один она умерла во сне, в своём отдельном домике, окружённом очаровательным садом. Смерть наступила от естественных причин — не от руки Уэйнрайта. На её похоронах он плакал, не прибегая к булавке в кармане: за годы он научился «включать» любое чувство, как открывают кран.
Теперь, под мостом, негодование и ярость, державшие его в своей хватке, слегка отступают лишь потому, что тревога требует себе место в его голове и в его сердце. Рэйшоу, кажется, спасают его дольше, чем следовало бы. Он одёргивает себя: не надо терять терпение. Погода ужасная. Охрана не может добраться до него так быстро, как в солнечный день. Вшитый в штормовой костюм GPS на батарейках — страховка от беды. Спасение неизбежно.
Под мостом есть защита от визжащего ветра, но темно там, как на обратной стороне Луны. Он держит ладонь в нескольких дюймах от лица — и не способен её увидеть.
Никакая темнота никогда не пугала Холлистера. Он не страдает никтофобией. Он не слаб, как его отец. Человек, который в десять лет однажды прижёг себе сигаретой пенис, — не из тех, кто чего-то боится.
То дрожание тревоги, что его беспокоит, скорее следовало бы назвать сомнением: ощущением, что он ошибся, неверно рассчитал.
Потерять снегоход из-за Бакла — его первая ошибка за срок, который он и вспомнить не может. Вряд ли он совершит ещё одну в ближайшее время. Он не из тех, кто ошибается регулярно.
И впрямь: то, что он сейчас чувствует, — уже не тревога и не сомнение, а смутное подозрение, природу которого он поначалу не может объяснить. Постепенно он понимает: интуиция говорит ему, что под мостом он не один, что он делит эту темноту с… С чем?
После десятилетий отсутствия в эту часть равнин вернулись настоящие волки. Однако даже в такую скверную погоду маловероятно, что волк станет прятаться под сооружением, пропитанным запахом людей, которые построили его и часто им пользуются, — вместо дикого логова.
И всё же червячок дурного предчувствия шевелится у него в голове, и он не может от него избавиться. Чтобы унять беспокойство, достаточно лишь осмотреть пространство лучом своего Tac Light — и тут он понимает, что потерял его.
3
С двумя дорожками кокаина и двумя шотами Jack Daniel’s, уже работающими в его кровотоке, Бобби Дикон был уравновешен, как весы правосудия, и готов катиться дальше. Он, в конце концов, не собирался проводить эту ночь в своём мотельном номере. Он уже успел переодеться: снял чёрно-красную шёлковую пижаму и натянул белую футболку с надписью АГЕНТ СПРАВЕДЛИВОСТИ красными печатными буквами под красным черепом; поверх — бледно-зелёные больничные «скрабы», скрывавшие вызывающую футболку, и белые туфли на резиновой подошве.