Холлистер с наслаждением продолжает:
— Джейн говорила друзьям, что в ходе своих изысканий обнаружила рост самоубийств на пятнадцать процентов за последние несколько лет и что все эти случаи касались людей приятных, устойчивых, успешных в профессии, счастливых в отношениях, без истории депрессий — таких, как её муж.
— Несколько ночей назад, — говорит Том Бакл, — в той телепередаче Sunday Magazine целый час посвятили Хоук. Там были эксперты, которые сказали: уровень самоубийств не постоянен. Он растёт, падает. И что вся эта история про счастливых людей, которые убивают себя, — не так уж верна.
— Помните моё «а что если», Том. А что, если это ложь — и часть СМИ в этом участвует? А что, если Джейн Хоук на что-то вышла — и им нужно демонизировать её ложными обвинениями, заставить замолчать?
— То есть вы видите здесь историю заговора.
— Именно.
— Ну тогда это, конечно, заговор невиданных масштабов.
— Невиданных, — соглашается Холлистер. — Героических. Вовлекающих тысячи влиятельных людей в правительстве и частном секторе. Допустим, заговорщики называли себя… техно-аркадийцами.
— Аркадия. Древняя Греция. Место мира, невинности, процветания. По сути — Утопия.
Холлистер сияет и дважды хлопает в ладоши.
— Вы как раз тот молодой человек, который способен понять мою историю.
— Но почему «техно»?
— Вы знаете, что такое нанотехнологии, Том?
— Это совсем маленькие машины, из горстки атомов или, может, молекул. Говорят, это будущее — с безграничными медицинскими и промышленными применениями.
— Да вы на самой передовой, — объявляет Холлистер и нажимает кнопку вызова на ножке стола. — Когда я посмотрел ваши фильмы, я сказал: «Этот парень на передовой». Рад убедиться, что был прав.
В ответ на безмолвный вызов Маи-Маи возвращается — подлить вина и убрать пустые тарелки, на которых лежали пармезановые чипсы.
Томас Бакл улыбается ей и благодарит, но, кажется, он уже интуитивно понял, что в таких обстоятельствах правильно относиться к ней сдержанно, а не так, будто она работает в Olive Garden.
Шоу-бизнес ещё не огрубил его: хотя Маи-Маи завораживает и притягивает его, он смотрит на неё не с явной похотью, а с почти подростковой мечтательностью и тоской.
Когда мужчины снова остаются одни, Холлистер говорит:
— Допустим, эти заговорщики, эти техно-аркадийцы, разработали мозговой имплант на наномашинах — механизм управления, — который превращает в совершенных марионеток людей, в которых он установлен. И марионетки не знают, что с ними сделали, не знают, что они теперь… собственность.
Режиссёр моргает, моргает, и на него накатывает тихое возбуждение, не имеющее ничего общего с шестьюстами миллионами долларов: это возбуждение рождается из его страсти к кино.
— Значит… центральной темой истории станет вопрос свободы воли. Заговор, нацеленный на порабощение всего человечества, смерть свободы, своего рода технологически навязанное рабство.
Холлистер ухмыляется, как начинающий автор, в восторге оттого, что настоящий писатель нашёл достоинства в его сценарии.
— Нравится, что получается?
— Ещё как. Нравится всё больше с каждой минутой. Хотя идею подсказала Джейн Хоук, мы не можем сказать, что это её история, так что придётся изменить персонажа — может, сделать её агентом ЦРУ или кем-то вроде того, чуть постарше. Может, это вообще будет мужчина в главной роли. Но вот… почему кто-то согласится, чтобы ему хирургически установили такой мозговой имплант?
Снова наклоняясь вперёд и подчёркивая откровение подмигиванием, Холлистер говорит сценическим шёпотом:
— Никакой операции не требуется. Вы их накачиваете или иным образом подавляете, когда они одни, и имплант вводится инъекцией.
4
Джейн Хоук выскочила из кладовки. Молочный дневной свет пролился в просторный торговый зал и в коридоре сгущался в серость. По обе стороны коридора стояли распахнутые двери: сумрачная ванная и тёмные пустые кабинеты.
В передней части магазина два витринных окна из матового стекла несли слова «КЛАССИЧЕСКАЯ ПОРТРЕТНАЯ ФОТОГРАФИЯ», выведенные рукописным шрифтом и читающиеся для Джейн наоборот. Между окнами была дверь с матовой вставкой, и, когда она приблизилась к ней, за стеклом возникла мужская фигура — как преследователь, выходящий из тумана в тревожном сне.
Должно быть, он один из них. Чтобы вырваться на улицу и уйти, ей придётся его уложить, но даже если он смертельно опасен, она не может рискнуть, открыв стрельбу там, где на тротуаре наверняка будут прохожие.