Лыжная маска Тома Бакла, покрытая ледяной коркой, стала твёрдой, как гипсовая посмертная маска. По лицу расползался холод, хотя он ещё не вдавливал онемение в черты. Холлистер не выдал ему очков. Воздух вышибал слёзы, и, несмотря на соль, они смерзались на ресницах.
Полуслепой и беспрерывно моргая, он пробирался сквозь метель, ориентируясь лишь по компасу на приборной панели, и не мог идти быстро: при всей своей ровности равнина была достаточно коварной, чтобы расколотить несущуюся машину и оставить его посреди снега. Он вовсе не думал ни о карьере, ни о будущем — даже не о выживании, — а только о прошлом. Память подняла столько мгновений с любимыми мамой и папой. И была ещё женщина по имени Дженнифер, с которой он встречался и с которой расстался. Тогда она казалась слишком далёкой от киноиндустрии, чтобы подойти ему, молодому режиссёру на взлёте. Но теперь он понял то, чего раньше не видел: она была бы верной любовницей и надёжным другом; она помогла бы ему удержаться; с ней он нашёл бы в себе куда большую интеллектуальную и душевную глубину, чем когда-либо смог бы открыть в одиночку. Он осмелился надеяться на ещё один шанс.
Когда впереди по снежному морю поползли слева направо бледные переливы света — как косяк фонарных рыб, дрожащих сиянием в океанской глубине, — он так устал и так потерялся, что решил: у него галлюцинации. Буря на минуту утопила свет, но потом он появился снова — на этот раз чуть ярче, чем прежде.
До шоссе могло быть меньше мили. Медленно движущиеся, мерцающие на запад фары потока по ближним полосам подсказывали, что межштатная автомагистраль I-70 остаётся открытой, но движение разрешено только на сильно сниженной скорости.
Целый час и больше, несмотря на все усилия держаться бодро, Том позволял серому отчаянию окрашивать его мысли, и хотя он цеплялся за надежду, хватка слабела. Теперь дух его приподнялся — но не так быстро и не так высоко, чтобы он был уверен в спасении. То ли ведомый остаточной нитью уныния, то ли интуицией, он обернулся посмотреть назад — и увидел высоко поставленные прожекторы какой-то высокой машины, которая шла по целине, возможно в миле или двух, приближаясь с такой скоростью, что она казалась невозможной при такой погоде и по местности, занесённой глубоким снегом.
16
Резкий запах вербены в темноте под мостом. Голос мёртвой Маи-Маи, умоляющий: «Хозяин… хозяин…» Ощущение чего-то, что трепещет у прорезей для глаз и рта на его маске, — гибкого, шелковистого, того, чего нет, когда он поднимает руку в перчатке, чтобы сорвать это. И всё же оно возвращается, мягко касается губ, и хотя в сумраке он не видит ничего, он знает: эта настойчивая вуаль — алая.
Он проклинает Тома Бакла за то, что тот подсунул ему ЛСД или какую-то похожую дрянь, и разряжает полдюжины выстрелов, ведя пистолет дугой, — на случай, если у фантомной любовницы окажется больше «веса», чем обычно бывает у галлюцинаций.
Задетое как минимум двумя пулями, что-то отдаётся дрожью, словно большой гонг: отчётливо металлический звук, который мигом прогоняет у Холлистера страх перед ходячей мёртвой женщиной и включает его острый аналитический ум. Он давно привык думать о мосте как о деревянной конструкции на бетонных опорах, но теперь вспоминает: дощатый настил прикручен болтами к подконструкции, которая, по сути, представляет собой стальной поддон.
Способность к логическому мышлению сделала его звездой университетской команды дебатов, позволила взять отцовский «всего лишь» миллиард и превратить его в тридцать, помогла ему сразу ухватить утопическое обещание мозговых имплантов, разработанных Бертольдом Шенеком, и вдохновила не только профинансировать учёного, но и вместе с группой единомышленников создать сеть техно-аркадийцев. Он знает: он уникален, его способность к логическим выводам не имеет равных. Современный Эйнштейн, по сути, пусть и с интересами, отличными от физики. Вспомнив о стальном настиле над собой, он молниеносно перескакивает от звена к звену в цепочке рассуждений и приходит к выводу: из-за стального пролёта над головой команда, которая его ищет, не может обнаружить сигнал GPS, вшитого в его штормовой костюм.
Холлистер одним усилием воли изгоняет галлюцинации и, по-тролльи выбравшись из-под моста, выходит наружу. Когда за плотной, тёмной пеленой облаков едва-едва намечается утро, он стоит в буре — выпрямившись, как шомпол, с праведным негодованием и с самодовольным чувством торжества, которое ему вовсе не в новинку. Человек попроще — одурманенный почти смертельным коктейлем галлюциногенов, с украденным снегоходом, брошенный умирать в метели из-за подлого голливудского слизняка, — так и погиб бы под этим проклятым мостом. Но только не Уэйнрайт Холлистер. Он запрограммирован на выживание так же надёжно, как запрограммирован на оглушительный успех: неутомимая машина — к отчаянию многих деловых конкурентов, которые это на себе узнали, и к удовольствию множества женщин, которые это оценили. В знак торжества и вызова он стоит и выкрикивает проклятия в ветер, с радостной злобой понося своего отца, свою эгоистичную мать, своего брата-слабака, умершего в колыбели, и Томаса Бакла — до тех пор, пока, как и должно случиться по логике, не прибывает второй «Сно-Кэт», управляемый тремя рэйшоу, чтобы забрать его на борт и увезти обратно — в погоню за жалким кинорежиссёром.