Высоко над улицей они не рисковали тем, что на них наведут направленный микрофон из обычного фургона слежки. Отели и прочие высотки попадали в поле зрения, но некоторые стояли слишком далеко, чтобы Кармин беспокоился. А на те несколько зданий, откуда мощный «дробовик»-микрофон мог бы снять компрометирующие слова, у него имелись знакомые среди носильщиков и охраны: за пару сотен наличными время от времени они немедленно дали бы знать, если люди с правом выписывать повестки начнут устраивать там «точку» — с его квартирой в качестве цели.
Кармин и Сазерленд сидели друг против друга за лакированным металлическим столом со стеклянной столешницей; домработница поставила на него завтрак — свежие фрукты и хрустящие сладкие утренние булочки с жирными прожилками коричной пасты. На подогреве стоял кофейник.
Тёплый лёгкий ветер вздыхал со стороны Мохаве, и уже поднимался гул уикендного трафика — фон самого оживлённого курорта в мире; этот шум глушил и искажал бы разговор, даже если бы кто-то попытался слушать их с помощью скрытного дрона поблизости. Кроме того, на столе стояли iPod и колонки Bose, и оттуда лились голоса певцов из Лас-Вегаса, который был до времени Кармина, но по которому он тосковал, — Вегаса, где была не только мишура, но и гламур.
Кармин был крупным мужчиной с лицом боксёра, который слишком часто забывал держать перчатки у головы: мясистые круглые плечи, бочкообразная грудь и руки, на вид достаточно сильные, чтобы задушить лошадь. Сатти был ещё крупнее: лицо годилось бы для героической статуи, телосложение культуриста, пальцы длинные, ухоженные. Кармин носил штаны на резинке и гавайскую рубашку с пальмами и фламинго. Сатти — серый тройной костюм под скрытое ношение, белую рубашку и синий галстук, закреплённый перламутровой булавкой. При всём различии внешности общего у них было больше, чем разного. Кармин оставался Кармином, а Сатти был личным начальником охраны сенатора США Джозефа Форда Каргрю; следовательно, и Кармин, и Сатти занимались уголовными предприятиями.
Они ели с аппетитом гладиаторов, пили кофе и немного предавались воспоминаниям — пока Кармин не сказал:
— Тут такая ситуация… Звучит как чушь, но у меня нет причин не верить парню, который мне это принёс.
— Ну так рассказывай, — сказал Сатти. — Я сюда не за утренними булочками пришёл, хотя они, мать их, почти лучше секса.
— Рецепт моей мамы. Короче, ситуация из разряда «а что если». Вот что если какой-то тип — не просто любой долбодятел, а башковитый тип, нож в ботинках, жёсткий, улицей выученный, — что если он, может, наткнётся на людей, которые прячут пацана Джейн Хоук?
Сатти ничего не сказал: только уставился на Кармина и жевал.
— Ну и вот: допустим, этот тип видит бабки — и хватает пацана.
— Что за тип?
— Я туда не полезу. Он хочет пацана… сбагрить.
— «Сбагрить»? — переспросил Сатти так, будто повторял слово на иностранном языке, которого не понимал.
— Этот тип в любой дом пролезет, как змея: по канализационной трубе — и из унитаза. Ни окна не бьёт, ни замки не ломает. Берёт, что хочет, и выскальзывает — как паук через замочную скважину.
— А невидимкой он тоже умеет становиться, когда захочет?
— Ты меня разочаровываешь, Сатти.
— Ты звучишь, как мои бывшие жёны.
— Он всегда сбагривает то, что тащит, — и он прикидывает так же сбагрить мальчишку. Твой босс не хочет сыграть героя?
— Он и так считает себя богом. Герой — это ступенькой ниже. Где этот твой унитазный уж?
— Не знаю. Честно — не знаю. Он работает по Калифорнии, Аризоне. То есть он не на Луне. Обмен можно провернуть хоть сегодня — если, может, цена правильная.
Солнце поднялось ещё на этаж — и бледный свет пополз по террасе; на столе появились тени от всего, что раньше стояло без тени.
Сатти сказал:
— Кармин, если это окажется разводом… но даже если окажется правдой — и так, и так… Это может быть такое дерьмо, которое рванёт нам в лицо, и мы оба его не переживём.
— Это не развод. А насчёт «дерьма, которое рванёт»… ты думаешь, я добрался туда, где я есть, ни разу не рискуя всем, что у меня было?
Под террасой квартиры этажом выше пролетела большая чёрная птица и зависла рядом на тёплом потоке. Оба мужчины уставились на неё — пока не убедились, что это настоящая птица; и даже тогда, хотя она казалась всего лишь тем, чем была, они дождались, когда она улетит, прежде чем продолжили разговор.