Высокий мужчина в плаще мог уже входить в здание со стороны проулка, через заднюю дверь.
Внимание Джейн метнулось к внутренней двери справа: четыре панели из цельного дерева, без стекла. Если там всего лишь кладовка, значит, её загнали в угол.
Однако за дверью оказалась лестница, уходящая вверх в мрак. В почти ослепляющей темноте она держалась за перила, страхуясь от падения, пока не вышла на площадку. Ещё один пролёт вёл на вторую площадку, где из распахнутой двери сочился бледный свет.
Возможно, фотограф, который когда-то держал бизнес на первом этаже, жил над своей студией.
Если учесть, что те, кто сжимал кольцо, словно бы загнали её именно в это здание, кто-то из них мог ждать её в квартире на втором этаже.
Сердце у неё работало тяжело, но не срывалось вскачь: её держал в хватке ужас, а не панический страх. Если это аркадийцы — а кто же ещё? — они не собирались убивать её здесь. Они загонят её, ударят тазером, усыпят хлороформом и перевезут на надёжно охраняемый объект, где она сможет кричать до хрипоты, не будучи услышанной никем, кто сочувствовал бы её беде.
В конце концов ей вколют нейронное кружево, которое оплетёт её мозг и поработит её. Потом из неё вытянут имена всех, кто помогал ей в этой крестовой борьбе, и потребуют сообщить, где находится её пятилетний сын Трэвис. Когда она станет их послушной марионеткой, они в конечном счёте прикажут ей убить себя.
Но не только себя. Она знала этих элитарных уродов. Знала ледяную холодность их умов, черноту их сердец, чистое презрение, с каким они смотрели на тех, кто не разделял их мизантропического взгляда на человечество и не одобрял их нарциссизма. Им будет сладка жестокая месть за неприятности, которые она им доставила, — за их товарищей, которые пытались убить её, а вместо этого погибли сами. Они прикажут ей пытать собственного ребёнка и зарезать его; лишь когда он будет зверски изуродован и мёртв, они скажут ей убить себя. В рабстве наносети, с её нитями, оплетающими мозг, она не сможет противиться даже самым чудовищным их приказам.
По сравнению с этим уколом быстрая смерть была бы милостью.
Она поставила свою сумку рядом с распахнутой дверью. Вытащила «Хеклер-энд-Кох Compact .45» из кобуры под спортивным пиджаком. Ей не нравилось «чистить» дверные проёмы в таких ситуациях, но времени колебаться не было.
Держа пистолет двумя руками, входя низко и быстро, ведя вперёд голову и ствол, она пересекла порог, шагнула вправо, прижалась спиной к стене, глядя на мушку «Хеклера», и обвела комнату взглядом слева направо.
Три окна на улицу. Ни жалюзи, ни штор. Утренний свет, косо падающий под волнистыми тканевыми маркизами. Никакой мебели. Никаких ковров на деревянном полу. Ничто не двигалось, кроме нескольких комочков пыли, поднятых слабым сквозняком, который она впустила, входя.
Арка соединяла эту комнату с другими, в глубине здания, где царила темнота; справа была приоткрытая дверь.
Она задержала дыхание и услышала только тишину. И подготовка, и интуиция подсказывали: если бы в квартире вместе с ней был кто-то ещё, он бы уже сделал ход.
Тишину нарушил звук снизу — возможно, кто-то поднимался по лестнице.
Она вернулась ко входу в квартиру, чтобы забрать сумку. Среди прочего в ней было девяносто тысяч долларов — всё это и даже больше она взяла из тайников богатых аркадийцев, которые пытались и не сумели её убить. Она не могла позволить себе потерять эти деньги: она вела тихую войну, но войну всё же, а войны стоят денег.
Здание было старым, и лестница скрипела под тяжестью того, кто поднимался по ней.
Она закрыла дверь. Засов был цел. Она задвинула его.
5
Маи-Маи подаёт небольшой рубленый салат, посыпанный кедровыми орешками и крошкой феты.
Том Бакл улыбается, благодарит её и смотрит ей вслед — на её гибкую фигуру, когда она выходит через буфетную.
Когда девушка уходит, Уэйнрайт Холлистер говорит:
— Том, мне нужно объяснить, как может оказаться осуществимым инъекционный мозговой имплант. Я не хочу, чтобы вы думали об этом как о научной фантастике. Это абсолютно современный триллер.
— Я кое-что знаю о нанотехнологиях, Уэйн, достаточно, чтобы принять саму предпосылку.
— Хорошо. Очень хорошо. Тогда предположим, что сотни тысяч таких микроскопических конструкций могут быть взвешены в ампулах с жидкостью и храниться при температуре между — ну, скажем — тридцатью шестью и пятьюдесятью градусами по Фаренгейту, оставаясь в стазисе. Когда их вводят, тепло крови постепенно активирует их. Они мозготропны. Вены несут их к сердцу, затем сонная и позвоночная артерии доставляют их к мозгу. Вы знаете, что такое гематоэнцефалический барьер, Том?