С такого расстояния, в такую погоду, он был для них крошечной фигуркой — если они вообще могли его видеть, что, скорее всего, было не так, учитывая, что штормовой костюм на нём почти весь белый, лишь с синими элементами. И всё же, когда «Сно-Кэт» снова двинулся, он пошёл прямо на него.
Если снегоход излучал сигнал, по которому его можно было отслеживать, то почему не самого Тома? Не мог ли в костюм, который ему выдали, быть вшит передатчик на батарейке?
Может, они подобрались к снегоходу достаточно близко, чтобы увидеть: в нём никого нет. А может, начали недоумевать, почему он мчится прочь от автомагистрали, которая давала ему лучшую — единственную — надежду. Как бы то ни было, они, должно быть, поняли: надо отслеживать его, а не машину.
Он отвернулся от них и отчаянно рванулся вперед, к межштатной автомагистрали I-70. Здесь дорога поднималась над равниной всего на фут-два, ограждений не было. Полосы в западном направлении были ближе, движение шло куда медленнее обычного, от силы миль тридцать в час; на колёсах — цепи, фары горят даже днём.
Как в детстве, когда «то, что под кроватью», не трогало тебя, пока ты не приподнимешь свисающее одеяло и не встретишься с ним глазами, он больше не решался оглянуться на север.
Он добрался до обочины и откинул капюшон, стянул лыжную маску. Если в штормовом костюме и спрятали какой-то маяк, то, вероятнее всего, в куртке. Он расстегнул молнию, выскользнул из куртки и нащупал подозрительную штуку — маленькую, но твёрдую, — вшитую в подкладку карманчика на воротнике, куда убирался капюшон, когда он не нужен. Том свернул куртку в ком, перехватил рукавами, затянул потуже и швырнул в открытый кузов дощатого грузовичка, который проползал мимо на милях двадцати в час.
Стоя во фланелевой рубашке и штанах штормового костюма, он начал неистово дрожать, несмотря на тёплое бельё. Он махал приближающимся машинам, размахивая руками над головой, — нарочито театрально, стараясь показать отчаяние и срочность. Как режиссёр малых фильмов с камерными историями, он часто советовал актёрам сдерживать жесты, смягчать голоса, полагаться на тонкие выражения лица. Теперь же он дико размахивал и орал, чувствуя, как лицо корёжится, будто он — последний выживший в слэшере, где бензопилой положили больше десятка.
Хотя это была не та погода, в которую злой попутчик стал бы приманивать беспечного водителя на верную смерть, несколько машин проскочили мимо, не сбавляя ход; цепи гремели, водители и пассажиры либо делали вид, что не замечают его, либо смотрели из тёплого нутра своих автомобилей с равнодушием, любопытством или самодовольным развлечением — но ни разу с явной жалостью. Том уже был готов сорваться — шагнуть прямо с обочины на полосы западного направления, опасно близко к тому, чтобы невольно глянуть на север, и тем самым гарантировать: «Сно-Кэт» врежется в него, подомнёт под стальные траки и перемелет ноги в фарш — в той «колбасной оболочке», которой были его штормовые штаны.
И тут чёрный пикап Ford с двухрядной кабиной замедлил ход, поравнявшись с ним, взял к обочине и остановился. Том подбежал к передней пассажирской двери, распахнул её и заглянул к водителю — единственному в машине. Мужик как глыба. Лет под пятьдесят. Широкое лицо, задубевшее, как кожа, и изборождённое солнцем складками. Усы моржа. Сапфирово-синие глаза. Джинсы, клетчатая фланель, ковбойская шляпа. Черты настолько выразительные, а присутствие настолько мощное, что он казался знакомым, знаменитым — вроде звезды кантри, — но при этом выглядел чуть опасным, будто часто пускал в ход кулаки по более серьёзным причинам, чем хвататься за клюшку для гольфа. Заговорил он низким басом, пропитанным виски, — голосом, напоминающим Трейса Эдкинса:
— Подвезти надо, сынок, или ты просто раздаёшь листовки про Иисуса?
Пересилив осторожность, Том сказал:
— Да, подвезти. Спасибо.
Он забрался в кабину и захлопнул дверь.
— Я замерзаю. Это… это так здорово. Спасибо.
Вклиниваясь в поток и разгоняясь настолько, насколько позволяли условия, водитель спросил:
— А с твоей машиной что?
— Съехала с дороги.
— Я что-то машины не видел.