Сначала он боялся собак — боялся, что они могут его укусить, но главным образом боялся, что они к нему прикоснутся. Людям можно сказать, чтобы тебя не трогали, что от этого ты сходишь с ума, — и почти все уважали бы твою просьбу. Но собаки хотели трогать тебя и чтобы их трогали — всё время, — и они ничего не знали о расстройствах личности. Корнелл ожидал, что овчарки троганьем-троганьем-троганьем доведут его до постоянного состояния полного коллапса.
Но этого не случилось. Он обнаружил, что прикосновение собаки действует на него не так, как прикосновение другого человека. Собаки его полюбили. И он полюбил собак. Нет, теперь он любил собак. Он любил мальчика и любил собак, и это стало величайшим сюрпризом в его жизни, потому что до них он не мог сказать, что по-настоящему кого-то любил. Он не знал, что у него есть такая способность. Какие-то люди ему были вполне симпатичны. Но, как выяснилось, симпатия и любовь — разные чувства. И ему нравилось чувство любви.
Может, кто-то забрал мальчика. Может, он исчез навсегда.
Может, собаки мертвы.
Может, мальчик мёртв.
Корнелл истекал кровью из психических ран, пока воображаемые моровые полчища ползали по нему и внутри него, плели сети, откладывали яйца и ели его плоть — всё потому, что во сне его тронул чужой человек. Но при мысли о мёртвом мальчике такое самоотвращение захлестнуло Корнелла, что он закричал в перемотанный скотчем комок сырой тряпки, заполнявший ему рот.
Чёрт тебя подери, Корнелл, мальчику нужна твоя помощь!
Когда он понял, что способен любить, он понял и другое: вместе с любовью приходит чувство ответственности за тех, кто тебе так дорог. Люди и собаки. Любовь могла причинять боль не меньшую, чем ненависть, — когда ты думал, что можешь потерять того, кого любишь.
В Боррего-Вэлли, когда были только он, Трэвис и собаки, Корнелл боялся, что что-то, сделанное им, или что-то, чего он не сделает, приведёт к гибели мальчика. Этот ужасный страх позволял ему преодолеть один из приступов панической брезгливости, перестать думать о паразитических сосальщиках в крови и о пауках, плетущих сети внутри костей, успокоить нервы, подняться с пола и заняться заботой о мальчике. Если он смог это тогда, сможет и сейчас. После тридцати двух лет жизни с самим собой Корнелл всё ещё не понимал себя, но он знал: он может сделать это снова.
Несмотря на своё состояние, у него были инструменты, чтобы заботиться о людях. Он был очень умён. У него были деньги. Он стал очень богат, сидя в одиночестве в комнате и разрабатывая приложения, которые миллионы людей считали полезными. У него была способность, всякого рода способность — любить, зарабатывать, выбираться умом из таких вот тесных ловушек. Единственное, что мешало ему найти мальчика и помочь ему, — страх. Но здесь бояться было нечего: некому было к нему прикоснуться, не было громких звуков, не было толп, не было лука. Его страхи были не более чем отговорками — и к чёрту их.
Возможно, тот, кто накачал Корнелла и перемотал его скотчем, всё ещё в доме. Ему нужно было действовать тихо. Он был неуклюж — и ничего не мог с этим поделать: неуклюжесть была встроена в его уродливое тело.
Он перекатился на бок, свесил ноги с матраса и сел на край кровати. Из-за ленты вокруг колен он не мог их согнуть. Он сидел, вытянув ноги перед собой.
В ожидании национальной — или даже планетарной — катастрофы он не просто спроектировал и профинансировал сложный тайный бункер на окраине пустыни Анза-Боррего. Он ещё и изучил и освоил множество приёмов выживания, которые могли помочь ему пережить хаос между одной цивилизацией и следующей, — в том числе два способа освободиться в случае, если кто-то стянет его клейкой лентой.
25
Получив удар от большого «Сно-Кэта», грузовичок с дощатыми бортами скользнул боком поперёк шоссе, и правое заднее крыло врезалось в один из двух столбов, державших большой дорожный щит. От удара грузовик, вероятно, развернуло градусов на сто двадцать, прежде чем его вынесло с дороги; он опрокинулся — почти как в замедленной съёмке — на левый бок, словно усталый зверь, который лёг на ночь в насыпанные сугробы.