27
Бобби Дикон уже начал тревожиться: не слишком ли велика доза из дротикового пистолета для мальчишки, и не в коме ли он там, этот мелкий гадёныш, — всё так же крепко спящий на кухонном стуле.
Он сграбастал мальчика за волосы и приподнял ему голову. Оттянул левое веко — зрачок показался слишком маленьким, крошечной точкой. Он проверил правый глаз, и там зрачок вроде бы выглядел больше, хотя он не был уверен. В любом случае Бобби ни черта не понимал в медицине; он мог бы целый час изучать мальчишечьи глаза и так и не узнать ничего, кроме их цвета.
С тревогой он нащупал пульс. Может, для спящего ребёнка он был слишком медленный, а может и нет, но по крайней мере казался ровным.
Ну, даже если у пацана повреждён мозг, он всё равно оставался ценным активом. Его по-прежнему можно было использовать, чтобы выманить Джейн Хоук. Сильные мира сего — кто бы они ни были — хотели её не менее яростно, чем Голлум хотел Единое Кольцо Власти, чтобы править Средиземьем. Бобби Дикон полностью понимал Голлума. Полностью. Понимал его лучше, чем Толкин. Голлум и должен был быть единственным настоящим героем фильмов «Властелин колец», а не хорошенький мальчик Фродо. У Голлума голова была на месте. В каком-то смысле этот мальчишка и был Единым Кольцом, и Бобби доставит его владыкам Мордора — за царский выкуп.
Джейн Хоук не обязательно знать, что теперь, возможно, её сынок по интеллекту как репа. Выглядел он всё равно как милый хоббитик.
Бобби отпустил спутанные волосы, и голова мальчишки снова клюнула вперёд, подбородок лёг на грудь.
28
Низкое серое небо больше не пенится — теперь плюётся хлопьями хрустальной слюны. Ветер уже всего лишь лёгкий, но холодный, как древние кости мамонта, погребённые глубоко в арктическом льду. Световые балки на полицейских внедорожниках мечут мимолётные полосы цвета по выбеленному снегом пейзажу, и каждая машина, подъезжающая к блокпосту, поднимает в Уэйнрайте Холлистере надежду: вот сейчас он наконец-то доберётся до вероломного Томаса Бакла.
Два Sno-Cat’а поставлены в нескольких милях к востоку, чтобы перекрыть новый поток транспорта до тех пор, пока всех водителей, которые хоть теоретически могли подобрать кинорежиссёра, не опросят и не осмотрят их машины.
Рядом присутствуют два рэйшоу, а все помощники шерифа, несущие службу на блокпосту, — обращённые, с наносетевыми мозговыми имплантами. В самом начале революции Холлистер сделал округ своим личным королевством — не только щедро разбрасывая десятки миллионов, но и позаботившись о введении «инъекции» каждому местному, окружному, штатному и федеральному сотруднику правоохранительных органов на этой территории, равно как и каждому выборному должностному лицу. У тех, кто сейчас стоит на этом блокпосту, есть механизмы контроля, которые активированы такими словами: Ты видишь красную королеву? Они готовы делать то, что им велят. Если здесь произойдёт что-то, о чём внешний мир не должен узнать, этим помощникам прикажут забыть, что это случилось, после чего их программы сотрут всякую память о событии.
С рэйшоу слева и помощником шерифа в форме справа Холлистер лично опрашивает каждого водителя. Другой помощник открывает багажники легковых машин и проверяет грузовые отсеки в грузовиках и фургонах.
Машина за машиной получают разрешение ехать дальше, и поиски идут ровно и без происшествий — до двух странных случаев: первый — пугающий до дрожи, второй — ещё сильнее.
Пропускают Mercury Mountaineer, а следом за ним к линии остановки подкатывает Porsche Cayenne. Стекло с тихим урчанием опускается. За рулём — мужчина, на пассажирском — женщина. Хотя Холлистер не в форме, мужчина за рулём спрашивает:
— Что тут за шум, офицер?
Тома Бакла во внедорожнике нет, и Холлистер уже собирается спросить, не видел ли водитель мужчину в штанах от снежного костюма и фланелевой рубахе, которого подсадили в другую машину. Потом он снова смотрит на женщину на переднем пассажирском сиденье и видит: обнажив одну грудь, она кормит ребёнка у себя на руках.
Довольно резко женщина говорит:
— Из открытого окна тянет. Разве вы не видите, у меня тут ребёнок?
Холлистер поднимает взгляд от груди к её лицу — и узнаёт её. Это его собственная мать, та самая, что дважды пыталась лишить его части наследства: сначала забеременев вторым наследником, а потом разведясь с его отцом, намереваясь переселить юного Уэйнрайта из большого поместья в жилище поскромнее. Их взгляды сцепляются, и в её глазах — знакомая имперская надменность, тёмный блеск обвинения и презрения. Холлистер снова опускает взгляд на сосущего младенца. Хотя лица младенцев прежде всегда казались ему одинаковыми бесформенными пятнами, в этом он видит своего брата, Дидерика Деодатуса, — то самое лицо, на которое много лет назад он прижимал удушающую подушку.