Страх, какого он прежде никогда не испытывал, накрывает его — сжимающий, тревожный ужас, чувство, что вот-вот с ним случится какая-то беда.
Она говорит ещё что-то. Какие бы слова она ни произнесла, он слышит: Ты сгниёшь в аду вместе с миссис Рипли, — а это относится к старшей горничной, которая под присягой солгала, дав показания, будто Мать пытала маленького Холлистера, жгла его и сдирала с него кожу.
Даже во власти этого видения Холлистер понимает: эта женщина в Porsche — не его мать; она лишь отдалённо на неё похожа. Она слишком молода, чтобы быть Матерью. И Дидерик Деодатус давно и надёжно мёртв — теперь это всего лишь кости в коробке, он больше ему не угрожает. Холлистер подавляет вскрик ужаса и машет Porsche, пропуская его через заслон.
Он списывает это краткое помрачение не на раздражение, стресс и страх провала, а на остаточное действие какого-то галлюциногена, который Томас Бакл несколько часов назад подсыпал ему в еду или питьё.
Шесть машин спустя белый Mercedes-внедорожник подкатывает к линии остановки — и вместе с ним приходит второе столкновение, куда более странное, чем первое.
29
В восемьдесят один Берни Ригговиц уже не мог рассчитывать на восемь часов кряду непрерывного сна. Обычно ему приходилось дважды за ночь вставать в туалет по малой нужде — следствие простаты размером с дыню-канталупу.
Иногда его будил кислотный рефлюкс — потому что он забыл принять Pepcid AC перед ужином. В таких случаях он разжёвывал две антацидные таблетки из большой экономичной банки, которую держал на тумбочке у кровати, и сидел в кресле, пока лекарство не подействует.
Порой он засыпал прямо в кресле и видел сны. В последнее время ему снились сырные креплах и его покойная жена Мириам. Часто Мириам лепила креплах, а иногда они ели их вместе, или кормили ими внуков — которые в реальности давно уже были взрослыми, но во сне оставались маленькими детьми. Он не понимал, почему ему снится столько же креплах, сколько и Мириам, которую он любил бесконечно сильнее, чем сыр. Может, потому, что в его возрасте время, отведённое креплах, истекало; он сильно сомневался, что после смерти креплах подают.
И вот он снова заснул в кресле, в луже света от торшера.
Но прежде он никогда не просыпался оттого, что из пульсирующей боли в плече торчал тонкий металлический дротик. И никогда ещё у него не кружилась голова так странно, и никогда он не бывал связан клейкой лентой за щиколотки и запястья, с руками, примотанными к подлокотникам, и с петлёй за петлёй клейкой ленты, обмотанной вокруг груди и спинки кресла — словно какой-то чокнутый паук, прядущий не паутину, а ленту, закрепил его здесь, чтобы потом съесть.
Ему ещё и заткнули рот, залепив губы новой порцией ленты. Когда он пытался позвать на помощь, получалось как у котёнка, застрявшего где-то очень-очень глубоко в сливной трубе.
Если с бойчиком, Трэвисом, которого он должен был укрывать, защищать, что-то случилось… Что ж, лучше бы ему прострелили голову во сне, чем вот так. В комнате было тепло, но от одной мысли, что Трэвиса могли забрать, Берни пробирало до костей.
Он без толку дёргался в путах, а потом дверь приоткрылась — и в комнату вошёл Корнелл Джасперсон. Огромный мужчина был босиком, в пижаме и халате, и казалось, будто правая рука у него застряла в бронзовой вазе.
Корнелл тихо закрыл дверь и подошёл к креслу. Он посмотрел на Берни сверху вниз, со своей великанской высоты, и поднял палец к губам.
— Тс-с-с-с-с.
Берни кивнул, показывая, что понял: нужно молчать.
Будто снимая перчатку, Корнелл стянул бронзовую вазу с руки и поставил её на стол рядом с креслом. Он наклонился и изучил полоску клейкой ленты, которой был заклеен рот Берни. Большим и указательным пальцами он потянулся к уголку ленты — но тут же содрогнулся, словно от отвращения, и отдёрнул руку.
Из кармана халата он достал пинцет. Снова приблизил лицо к Берни и, с брезгливым выражением, пинцетом ухватил край ленты. Медленно отлеплял, пока не отделил достаточную длину, чтобы дальше тянуть пальцами — не рискуя коснуться лица Берни. Он сорвал ленту, сложил её и положил на стол.
Пока Берни языком выталкивал изо рта промокшую тряпку, Корнелл самым тихим шёпотом сказал: