32
— Сиди совсем смирно, пожалуйста и спасибо, — прошептал Корнелл Берни. — Не хочу порезать тебя вместо ленты. Не хочу порезать тебя. Не хочу порезать тебя.
Две недели назад, в отчаянную минуту в Техасе, Джейн Хоук позарез были нужны колёса — и она взяла Mercedes E350 Берни Ригговица вместе с самим Берни. Ей нужна была не просто машина, но и человек, который мог бы служить прикрытием, потому что дорожный патруль разыскивал одинокую женщину. Никто из них не мог предвидеть, что они проведут вместе двенадцать насыщенных часов, что он полюбит её, как дочь, и что, когда прежних опекунов Трэвиса убьют, он поможет ей спасти мальчика и привезёт его сюда — жить в доме Насии и Сегева.
Берни также не мог предвидеть, что может подвести Джейн и мальчика, потому что всю жизнь заботился о других — чаще потому, что сам этого хотел, иногда потому, что так просто складывалось. Он не был каким-то шлемилем. Он построил бизнес, вырастил семью, верно любил жену. Да, порой он мог превратиться в кран — расчувствоваться, растрогаться до слёз над слащавым фильмом так, что Мириам его поддразнивала. Он, наверное, раз по десять смотрел «Историю любви», «Язык нежности» и «Стальные магнолии», пытаясь привить себе иммунитет к сентиментальности, но это было безнадёжно.
Единственное, что сейчас сдерживало его слёзы, — Корнелл решил, что кто-то на кухне, а значит, возможно, Трэвиса ещё не увели.
— Да быстрее же, — прошептал он Корнеллу. — Лучше уж порежь меня, чем дай им унести мальчика.
— Я делаю самое худшее, — прошептал Корнелл, потому что его состояние иногда заставляло его употреблять не то слово. — Я хотел сказать, гручшее. Я делаю гручшее.
Берни не испытывал по этому поводу ничего хорошего.
33
Бобби Дикон позвонил Кармайну Вестилье в Лас-Вегас.
Когда скупщик ответил: «Да?», Бобби сказал:
— Ты знаешь, кто это?
— Двадцатимиллионный человек, — сказал Кармайн.
Глядя на спящего мальчика, Бобби обдумал слова скупщика.
— Я что, выиграл в лотерею и сам не знаю?
— Минус двадцать пять процентов за посредничество.
В телефоне, на заднем плане, Синатра пел «Strangers in the Night».
Бобби думал: может, три миллиона — два с четвертью после доли Кармайна. Эта большая цифра напугала его сильнее, чем обрадовала. Он понимал: дело серьёзное, Джейн Хоук и всё такое, но двадцать миллионов вместо пяти означали, что ставка чертовски больше, чем он думал. Может, слишком большая. Да разве кто-то в самом деле платит двадцать миллионов за такую штуку — и просто отпускает тебя восвояси?
В ответ на молчание Бобби Кармайн сказал:
— У меня это прямо здесь, дружище. Ну так как хочешь сделать обмен?
— Ты так быстро его нашёл?
— У тебя горячий товар, дружище. Покупатель нервничает, торговаться не хочет — просто хочет закрыть сделку.
— Мне надо подумать, как это сделать.
— Думай. Я подожду.
— Я тебе перезвоню, — сказал Бобби и нажал END.
34
Холод — нечеловеческий, словно Холлистера перенесли на замёрзшую планету, далёкую от своего солнца. Внутри штормового костюма он вспотел, но ему не тепло. Лицо у него покрыто потом, и он чувствует, как черты застывают, будто горький воздух превращает эту солёную плёнку в лёд. Хотя он часто трёт лицо рукой в перчатке, льда нет, а черты всё равно остаются деревянными. Ему становится всё холоднее, его трясёт так, что зуб на зуб не попадает.
После Porsche Cayenne, в котором ехала кормящая женщина — не мать Холлистера, — ещё пятеро водителей предъявляют свои машины к осмотру без происшествий. Потом подъезжает Mercedes-внедорожник.
Стекло в двери водителя опускается, и за рулём сидит молодая азиатка — в чёрном костюме и алом шарфе. Сначала кажется, что шарф не шёлковый, но потом он оказывается шёлковым; и сначала водитель — не Маи-Маи, но потом она становится Маи-Маи.
Когда Холлистер смотрит мимо водителя, он видит на пассажирском сиденье другую молодую азиатку. На ней нет красного шарфа, но она тоже становится Маи-Маи. Водитель и пассажир — одинаковые близнецы.
Опускается заднее стекло со стороны водителя, и третья Маи-Маи выглядывает на Холлистера.