— Но он перезвонит, — сказал стильный латиноамериканский адвокат, чьё имя было таким липовым, что его следовало бы брать в кавычки каждый раз, когда его произносили: Меня зовут кавычки Джон Джонс кавычки.
Сатклифф «Сатти» Сазерленд, изучая распечатки в раскрытом саквояже, набитом электроникой, в которой Кармайн ничего не понимал, сказал:
— У нас есть номер его одноразового телефона и частичная привязка по местоположению. Звонок прошёл через коммутатор в Скоттсдейле, штат Аризона. Но спутник не успел получить по нему полную GPS-позицию. Нужно было ещё секунд тридцать.
Все трое уставились на айфон Кармайна.
36
Корнелл не мог понять, почему злодей — кем бы этот злодей ни был — почти полностью закуклил мистера Ригговица в клейкой ленте, а самого Корнелла связал куда менее основательно. Мистера Ригговица примотали к креслу так, словно злодей собирался оставить его там умирать и не дать ему освободиться, пока он не превратится в пыль.
— Я тебя освобождаю, уже почти, — прошептал Корнелл.
— Гевалт! — прошептал мистер Ригговиц, когда с него сорвали последнюю ленту. Он тут же вскочил с кресла — словно ему было восемь, а не восемьдесят один. — В ящике прикроватной тумбочки заряженный пистолет.
37
Часы на кухонных духовках и на микроволновке были цифровые, но Бобби Дикон всё равно слышал, как они тикают. Он слышал, как зловеще вращается планета, протаскивая ещё один час. Он слышал, как Вселенная расширяется во все стороны — четырнадцать миллиардов лет и всё ещё в счёте, — так же отчётливо, как слышал, как сердце откачивает минуты его жизни.
Двадцать миллионов долларов так напугали Бобби, что больше он их не хотел. Он стоил пять миллионов, и ему понадобилось десять лет, чтобы украсть столько — сто тысяч тут, пятьдесят тысяч там, двести тысяч. Сорвать разом пятнадцать миллионов за один день — это уж точно был перебор.
Как преданный агент справедливости, он слишком хорошо знал, сколько вокруг на каждом углу прячется несправедливых сукиных сынов; этот мир кишел паразитами. Он воровал во имя народа — хотя народ этого не ценил и хотя народ зачастую и не стоил того, чтобы иметь такого защитника, как он. Стоило тебе хоть раз встать за народ и сказать правду сильным мира сего, прикарманив их добро, — и ты рисковал положить шею на плаху. Бобби был героем. Он не позволял себе усомниться, что он герой; но ещё не рождался герой, который бы не умер.
Он набрал быстрым набором номер Кармайна Вестильи, и скупщик взял трубку на первом же гудке.
— Ты знаешь, кто это? — спросил Бобби.
— Нет, — раздражённо сказал Кармайн. — Кто, мать твою, это королева Англии звонит поболтать про чай?
— Я не хочу, — сказал Бобби.
— Не хочешь чего?
— Я не хочу быть двадцатимиллионнодолларовым человеком.
— Ты чего, нюхнул кило? Так обкоксился, что забыл, для чего деньги?
— Я, конечно, благодарен и всё такое, но это слишком много для меня.
— Погоди, погоди, погоди, — сказал Кармайн. — Не оставляй меня тут подставленным перед этими людьми, которые для нас так здорово постарались.
— Вот в этом и проблема. Я боюсь этих людей.
— Да ты с ними даже не встречался. Эти ублюдки — соль земли. Дай минуту, я вправлю тебе мозги.
— Извини, — сказал Бобби и оборвал звонок.
38
Берни Ригговиц основал компанию по изготовлению и продаже париков по всему Восточному побережью — и за долгие годы они с Мириам преуспели. Берни знал, как добиваться успеха в бизнесе, был неплохим отцом и мужем, лучше, чем отец, потому что за шестьдесят один год брака он ни на миг не разлюбил. Но человеком действия он себя не считал. Ростом пять футов семь дюймов, весом около ста сорока фунтов, с небольшим брюшком, он не был тем крутым парнем, который ломает головы и раздаёт пинки. Но стрелять он умел.
На пенсии они с Мириам объездили все углы этой прекрасной страны, посмотрели достопримечательности. Америка была так же велика, как и прекрасна, и при всей этой огромности случались длинные участки пугающе безлюдных шоссе. Иногда какие-нибудь суровые типы подъезжали рядом, сравнивали скорость и разглядывали их — как современные пираты, прикидывающие, стоит ли возможная добыча того, чтобы ради неё совершить убийство. Если ответный злой взгляд не убеждал головорезов, что они встретят сопротивление, тогда тот, кто ехал рядом — Берни или Мириам, — тянулся под сиденье, доставал пистолет и держал его так, чтобы негодяи его ясно увидели; и это неизменно убеждало их ехать дальше. Стрелять из пистолета ни разу не пришлось — разве что во время ежемесячных тренировок по стрельбе в каком-нибудь тире, который попадался им по дороге.