Но он не вернулся. Прошедший всю войну — без трех дней, не получив ни единой царапины, он все шутил, что после победы его выставят в Музее Советской Армии как редкий экспонат. И экскурсоводы, тыча в него указкой, станут рассказывать недоверчивым посетителям: «Загадка войны! Можете пощупать — цел и невредим, а воевал с первого до последнего дня».
Но майор Чайковский поторопился со своей шуткой. Последний день войны еще не наступил, до него оставалось еще три. А на такой войне три дня уносили тысячи жизней…
Майор Чайковский со своими десантниками уже не прыгал в тыл врага. У немцев теперь не было тыла. Какой уж тут тыл, когда до полного краха остаются считанные дни. Но окопавшиеся в разрушенном Берлине гитлеровцы фанатично отстаивали то, что уже невозможно было, да и незачем отстаивать. Их ждал бесславный закономерный конец. Они знали, что умрут, и потому сражались отчаянно. Что ж, эти люди сами выбрали себе смерть и на другую не имели права рассчитывать.
Но те, кто штурмовал эти развалины, погибали несправедливо! Они уже выиграли войну. В жестоких боях завоевали победу и имели право на жизнь. Ведь все теперь ясно! И то, что, несмотря на полный разгром фашизма, на абсолютную безнадежность и бессмысленность всякого его сопротивления, гибли наши солдаты, было величайшей несправедливостью. Но о какой справедливости можно говорить на войне…
Майор Чайковский, в каске и с автоматом в руке, залег со своими бойцами в подвале. Они наступали не на главном направлении — не на рейхстаг, не на имперскую канцелярию. Но от того сопротивление прятавшихся где-то впереди немцев не было слабее. Их забрасывали гранатами, выкуривали огнеметом, обстреливали из пулеметов и автоматов. Они притихали, умолкали. Но, как только гвардейцы поднимались в атаку, на них обрушивался ураганный огонь. Откуда? Какими силами? Чайковский потерял уже несколько человек. Так дальше продолжаться не могло.
Это был страшный бой. Всюду лежали в развалинах дома, груды кирпича, покореженных балок, песка, щебня вперемешку с поломанной мебелью, путаницей проводов, лестничными перилами… Белели в этом хаосе умывальники и унитазы, нелепо чернели двери, оберегавшие квартиры без стен. Над Чайковским и его бойцами поднимался к дымному небу обгорелый, но уцелевший железный каркас — стены обвалились, а каркас продолжал стоять, и его ажурные переплетения уходили куда-то в сторону позиций противника. Стояла тишина. Только подрагивала зацепившаяся за провода штукатурка и с сухим треском падали время от времени обломки — эдакий крохотный перерыв в неумолчном грохоте войны. Нет, конечно, это не была полная тишина — отовсюду неслись звуки боя. Просто здесь, на этом замкнутом пятачке, на какое-то время вдруг наступало затишье. И потом снова взрывалось яростной автоматной стукотней, громом гранатных взрывов, визгом пуль.
Но сейчас было тихо. Чайковский, устремив внимательный взгляд воспаленных от бессонницы, от дыма глаз на позиции противника, старался понять: куда исчезают немцы во время обстрела? Как получается, что, сколько их ни долби, при первой попытке штурма они тут как тут, снова ведут огонь?
Не спуская глаз с кирпичных завалов, что возвышались впереди, он, словно вторым зрением, видел иные картины. Перед ним проплывали сцены прежних боев, в которых довелось сражаться.
С ним нередко бывало такое порой. В какой-то короткий момент расслабления, какой бывает и в самом яростном сражении, он вдруг представлял себе эпизоды других сражений, отрывочные, незаконченные, так — клочки воспоминаний.
Он даже анализировал это «психологическое явление», как сам определил его.
Может, данный бой вызывал в памяти похожие? А может, это просто раздвоение памяти? Или у него так мозг отдыхает, воспроизводя самое запомнившееся в жизни?
Так или иначе он видел сейчас перед собой гигантский железный каркас, словно недостроенный ангар, розоватые, покрытые пылью кирпичи, весь этот хлам обрушившегося дома, нереальную в такой обстановке облезлую серую кошку, нерешительно высунувшуюся из какой-то дыры и в другой дыре исчезнувшую.