И в то же время он видел, словно наяву, себя, ползущего по душному сосновому лесу с раненым товарищем на спине.
…Это случилось годом раньше, когда в составе большого десанта они выполняли задание в тылу у немцев. Надо было захватить и разрушить сортировочную станцию.
Станцию разрушили, но войск у противника в этом районе оказалось много. Они энергично преследовали десантников. В какой-то момент Чайковский и его люди оказались в окружении. Пробились.
Под утро их осталось человек десять, опять попали в окружение, опять пробились. Под конец Чайковский вышел из окружения лишь с одним лейтенантом. У лейтенанта осколками гранаты были перебиты руки, он потерял сознание, и Чайковский нес его на плечах, на руках, на спине то по дороге, то по полю, то по лесу. Тащил всю ночь, весь день и еще одну ночь. Он, как мог, перевязал раненого, тот то бредил, то впадал в забытье. Раза два чуть не угодили в засаду, едва не нарвались на патруль. А в то утро их даже обстреляли издали, довольно лениво, наверное, какие-нибудь полевые жандармы. Жара стояла невыносимая, и им небось не хотелось пускаться в преследование, а может, издалека не разглядели. Словом, поцокали кругом пули, Чайковский ползком скрылся в чаще. А потом, пока хватило сил, продолжал нести лейтенанта, задыхаясь от усталости, от жары, от плотного пьянящего аромата смолы, сухих игл, знойного леса. Наконец в изнеможении опустился у края крохотного лесного ручейка, долго пил, окунал лицо и шею в холодную воду. А когда собрался сменить повязки раненому лейтенанту, увидел, что тот мертв. Жандармы стреляли издалека и не очень старательно, и все же пара шальных пуль попала в лейтенанта, которого нес на спине Чайковский. Не нес, пули угодили бы в него… Он думал, что, добираясь к своим, спасает раненого товарища, а оказалось, что товарищ спас его.
Таковы парадоксы войны. Сколько раз жизнь его висела на волоске! Многие ли из пехоты, танкистов, десантников, начавших войну в первые дни, дожили до победы?
Он вспомнил, как однажды во время десантирования их отнесло далеко в сторону от площадки приземления, и они оказались прямо над немецкой тяжелой батареей. Он отчетливо видел, как неторопливо, тщательно целится в него из карабина немецкий солдат, ожидая, когда советский парашютист опустится пониже. А он, что он мог сделать, раскачиваемый ветром под своим парашютом? Стрелять из автомата, в котором уже не было патронов? Закрыть глаза? Молиться?
Казалось, совсем рядом пожелтевшая трава, кусты, коричнево-зеленые маскировочные сети, огромные стволы гаубиц. И этот неторопливый солдат, с засученными рукавами серого кителя, внимательно, словно на стрельбище, перемещавший вслед за ним черный зрачок карабина. До земли оставалось метров десять.
И в этот момент немец, стремясь встать поудобнее, переместил ногу, зацепился за что-то и едва не упал. Он замахал руками, чтобы удержать равновесие, чуть не выронил карабин… Чайковского отнесло за кусты. Он приземлился, отцепил подвесную систему, вставил новый диск в автомат.
Бой длился недолго. Десантники быстро захватили и вывели из строя орудия, уничтожили прислугу. Чайковский позже увидел того немца. Он лежал, широко раскинув руки и ноги, так и не выпустив из руки карабин, стеклянный равнодушный взгляд был устремлен в небо.
Так бывало, разумеется, редко. Судьба не щедра подкидывать коряги под ноги целящихся в тебя врагов. Как правило, выживший на войне обязан этим прежде всего себе самому. Своему умению, опыту, своей быстроте, силе, ловкости, решительности, смелости.
Когда-то давно, еще в училище, — теперь казалось, что с тех пор прошли века, — Чайковского учили на занятиях, маневрах действовать так, словно шел самый настоящий бой. В общем-то это азбука любых занятий. Но он прекрасно помнил, как кому-то лень было пригибаться, неохота ползти. Кто-то — лишь бы — занимался штыковым боем, не особенно старался, метая гранату. Были такие. Он, конечно, не вел подсчетов, но и так бросалось в глаза, что в первую очередь погибали те, кто в свое время считал учения учениями. А не боем. За сбереженный тогда пот, они платили теперь кровью. Истину «тяжело в ученье — легко в бою» знает каждый солдат. Принимают, увы, не все…
За эти военные годы Чайковский мог припомнить десятки случаев, когда он сам себе объявлял благодарность за прилежание в училище.
Например, такой. Выполнив задание, он возвращался со своей ротой к линии фронта. Стояла зима. Не очень холодная, скорее, даже сыроватая — конец февраля. Шли на лыжах, довольные, — задание выполнено, потерь нет, до дому рукой подать.