– Простая уловка, – беспечно сказала Хелен. – Молчишь и выглядишь невероятно глубокой. А сама в это время думаешь... ну, не знаю... что лифчик жмет, или там, хочется ли тебе в туалет.
– Так, по-моему, это и есть отличное умение приноровиться! Думать о себе, а не о том, какое впечатление производишь на других. И все эти... – Джулия замялась, – ну, пресловутые дела на букву «л». Понимаете, о чем я... Похоже, вы так хладнокровно с этим управляетесь.
Хелен смотрела в чашку и не отвечала.
– Ужасно бестактно с моей стороны, – тихо сказала Джулия. – Простите.
– Ничего, все нормально, – поспешно сказала Хелен, подняв взгляд. – Просто я не очень привыкла говорить на эту тему. И еще, знаете, я никогда не думала об этом как о делах. Просто так само сложилось. Сказать по правде, в юности я вообще о том не думала. Ну если и случалось, то в обычной манере: мол, это удел старых дев-училок и заумных девиц...
– В Уэртинге у вас никого не было?
– Нет, там были мужчины, – Хелен засмеялась. – Звучит так, словно я девушка по вызову, да? По правде, был лишь один мальчик. Я и в Лондон переехала, чтоб быть ближе к нему, но у нас ничего не вышло. А потом я встретила Кей.
– Да-да. – Джулия вновь прихлебнула чай. – А потом вы встретили Кей. Да еще в столь невероятно романтичных обстоятельствах.
Хелен пыталась понять ее тон и выражение лица.
– Романтичным это не выглядело, – смущенно сказала она. – Кей довольно обаятельная, правда? По крайней мере, на мой взгляд. Таких людей я еще не встречала. К тому времени я прожила в Лондоне меньше полугода. Она так... суетилась из-за меня. И так твердо знала, чего хочет. Это невероятно волновало. Так или иначе, устоять было трудно. Это вовсе не показалось странным, как, наверное, должно бы... И потом, в то время столько всего невозможного стало обычным. – Она чуть вздрогнула, вспомнив ночь, когда они с Кей встретились. – По-моему, среди происходящих невероятностей моя жизнь с Кей выглядит весьма скромно.
Хелен вдруг поняла, что говорит почти извиняющимся тоном, ибо все-таки не может избавиться от внутренней неловкости и сознает, что сама-то Джулия легко противостояла всей неотразимости Кей, которую она тут расписывает. Хотелось заступиться за Кей и в то же время повериться Джулии, ну вроде как женщина женщине. Еще ни с кем она так не говорила. Переехав к Кей, она разошлась со своими друзьями или прятала ее от них. Подруги Кей все были вроде Микки – то есть такие, как она сама. Хотелось спросить, как все было у Джулии. Не возникала ли виноватая мысль, на которой иногда она себя ловила: беспрестанная суета Кей, некогда столь привлекательная и возбуждающая, вместе с тем несколько обременительна; не казалось ли, что Кей творит из тебя какую-то нелепую героиню, а ее страсть так велика, что порой кажется нереальной, и соответствовать ей абсолютно невозможно...
Ничего этого Хелен не спросила. Снова уткнулась взглядом в чашку и молчала.
– А что будет, когда война закончится? – спросила Джулия. – Когда все придет в норму?
Прячась за бесшабашностью, Хелен качнула головой:
– Что толку загадывать? – Это был универсальный ответ на любой вопрос. – Может, завтра нас разнесет в куски. А пока... Я вовсе не собираюсь это афишировать. Например, и мысли не было рассказать матери! Да и зачем? Это касается меня и Кей. Мы обе взрослые женщины. Кому от этого плохо?
Секунду Джулия ее разглядывала, затем подлила чаю из фляги и сказала:
– Вы таки приноровились. – В голосе слышался легкий сарказм.
Хелен вновь смутилась и подумала: «Я чересчур разболталась и надоела ей. Я нравилась больше, когда молчала и казалась глубокой...»
Они сидели молча, потом Джулия поежилась и растерла руки.
– Да уж, ничего себе развлекла вас, а? В подвале разрушенного дома устроила допрос с пристрастием! Прямо какой-то ланч в гестапо!
Хелен рассмеялась, ее смущение растаяло.
– Да нет, все хорошо.
– Точно? Что ж... Могу провести по всему дому, если хотите.
– Да, конечно.
Прикончили сэндвичи, допили чай; Джулия убрала термос и пакет, сполоснула чашки. Они поднялись наверх и, минуя дверь в гостиную со смежной комнатой, полутемной лестницей поднялись на второй этаж.
Шли тихо, иногда шепотом переговаривались о какой-нибудь разбитой вещи, но больше молчали. Здесь комнаты выглядели еще унылее, чем внизу. В спальнях стояли кровати и шкафы, отсыревшие из-за разбитых окон, в гардеробах висела старая, изъеденная молью и покрывшаяся плесенью одежда. Местами обвалился потолок. Валялись порванные книги, разбитые безделушки. В ванной висело странно слепое зеркало: расколовшееся стекло сотней серебристых осколков усыпало раковину.