Другой зэк присвистнул и рассмеялся:
– Ну ты, на хер, поэт, Пейси!
– Будто черная крыса с перерезанной глоткой! Словно толстые мамкины губищи спрятались в папашиной бородище! Стел-ла! Чего молчишь-то?
– Не может ответить, – раздался другой голос. – Строчит мистеру Чейсу!
– Чейсу сосет, – крикнул третий, – а Браунинг засаживает сзади! На все руки, на хер, мастерица!
– Замолчите, противные! – возник новый голос. Это была Моника из третьей зоны.
Пейси переключился на нее:
– Мо-ни-ка! Мо-ни-ка!
Засим последовали «бум!» далекого разрыва и вопль Джиггса:
– Ганс! Фриц! Адольф! Валяй сюда!
Фрейзер застонал и перевернулся на подушке.
– Сволочи! – буркнул он. – Достали уже!
В довершение всего кто-то запел:
– Голубые одежды были знаком надежды... Ты снилась вся в голубом...
Певца звали Миллер. Он сидел за нечто вроде рэкета ночного клуба. Миллер всегда пел с невероятной проникновенностью, будто с эстрады мурлыкал в микрофон. Услышав его голос, зэки со всех этажей взвыли:
– Вырубите его на хер!
– Миллер, паскуда!
В соседней с Дунканом камере чем-то заколотил по полу Куигли – вероятно, солонкой.
– Заткнись, дерьмо собачье! – ревел он. – Миллер, разъебай!
– Ты снилась вся в голубом...
Миллер продолжал петь, перекрывая возмущенные вопли и отдаленный гул бомбардировщиков; как назло, песня была мелодичной. Один за другим зэки стихли, будто заслушались. Чуть погодя даже Куигли отбросил солонку и перестал реветь.
Фрейзер тоже затих и приподнял голову, чтобы лучше слышать.
– Черт возьми, Пирс, – сказал он. – Вроде бы я даже танцевал под эту мелодию. Точно, танцевал. – Фрейзер снова лег. – Наверное, потешался над дурацкими словами. А сейчас они кажутся офигительно к месту, правда? Надо же, чтоб попсовая песенка в исполнении Миллера так верно передавала желание.
Дункан промолчал. Песня продолжалась.
Внезапно в песню врезался другой голос. Густой, немелодичный, похабный.
Кто-то заржал.
– Это еще кто? – обескураженно спросил Фрейзер.
Вслушиваясь, Дункан наклонил голову.
– Не знаю. Может, Аткин?
Аткин, как и Джиггс, был дезертиром. Песенка походила на обычную солдатскую припевку.
Миллер продолжал:
С минуту обе песни причудливо текли вместе, потом Миллер сдался. Его голос умолк.
– Ты, дрочила! – выкрикнул он.
Опять заржали. Голос Аткина, или кого там еще, стал громче и разухабистее. Видимо, певец сложил ладони рупором и ревел, точно бык:
Тут заныли сирены «отбой тревоги». Пение Аткина перешло в вой. На всех этажах зэки его подхватили, забарабанив кулаками по стенам, оконным рамам и шконкам. Один лишь Джиггс пребывал в расстройстве.
– Назад, засранцы! – сипло надрывался он. – Назад, мудаки немецкие! Корпус «Д» пропустили! Забыли корпус «Д»!
– А ну-ка слезли, на хрен, с окон! – заорал кто-то во дворе, и послышался торопливый хрум-хрум башмаков по гаревому плацу – надзиратели вышли из укрытия и поспешили в тюрьму.
Весь корпус наполнился буханьем от приземлившихся тел и скрежетом столов – зэки соскакивали с окон и прыгали в койки. Через минуту повсюду зажегся свет. Мистер Браунинг и мистер Чейс протопали по лестнице и зарысили по площадкам, дубася в двери и заглядывая в глазки.
– Пейси! Райт! Мэлоун, говнюк паршивый... Если хоть одну сволочь застану не в койке, всех засажу в карцер до самого Рождества, поняли меня?
Фрейзер простонал и зарылся лицом в подушку, ругая свет. Дункан с головой накрылся одеялом. В дверь бухнули, но шаги прорысили дальше. Вот они на секунду смолкли, вновь затопали и опять стихли. Дункан представил, как Браунинг с Чейсом рычат и неуемно мечутся, точно разъяренные цепные псы.