Ночной город
Просто смотреть. Да, только этим я и любил заниматься по ночам. В перерывах между сном, кабельным телевидением и дешевым темным пивом. Я выходил на балкон, перекидывал ногу через перила и дотягивался правой рукой до еще теплого после дневного солнца металла пожарной лестницы.
Одиннадцать перекладин. По числу оставшихся сигарет в пачке. По одной на ночь. А потом я брошу. Одиннадцать ночей и я брошу курить. А пока, еще один приятный момент – глоток никотина для изголодавшихся легких. После они какое-то время не будут меня беспокоить.
Тетя София, заменившая мне отца и мать, покачиваясь в кресле и перебирая вязальными спицами, время от времени пыталась мне втолковать, что никотин так же бесполезен, как гадящий у нас перед домом кокер соседки Фибби. Но, поскольку мне нравились некоторые особенности Фиббиного телосложения, то на недержание ее пса я смотрел как на нечто «со всеми случающееся», как на ускоренный метаболизм толстяка Валента или -дцатый подряд проигрыш «Ястребов» в премьер-лиге. Разумеется, и никотин для меня был таким -дцатым случающимся проигрышем, с которым я обещал разобраться завтра,… с понедельника, после Рождества, после окончания школы, после, после, после...
После нескольких провальных попыток сберечь мое здоровье тетя вернулась к вязанию очередной пары носков – таких же бесполезных, как и все шерстяные вещи в городе, где температура в самые холодные времена года не опускается ниже восемнадцати градусов.
Огни… Наверное, так же выглядели в древности святой Иерусалим и неприступный Карфаген, освещаемые тысячами факелов и костров. Быть может, подобным образом будут смотреться издали города в свои последние дни. Дышащие серым смогом, искрящие воспаленными аортами-автострадами, учащенно пульсирующие, как при тахикардии, радужными рекламами на траурных обелисках домов. Но это случится не раньше, чем умрет хромая старуха Юань из китайского квартала. Так говорила тетя София после очередного прочтения Библейского Апокалипсиса.
Я всегда пропускал момент появления этой улыбки. Она возникала вместе с каким-то воспоминанием из фрейдовских шкафов в моей голове. Легкая, чуть заметная. Что она значила? Да я и сам не знаю. Когда вы заливаете свежим «Амстелом» из холодильника пустыню Гоби в своем горле, разве вы не улыбаетесь? Или находите в книге сонетов Шекспира потрепанную двадцатидолларовую купюру за неделю до аванса? Да, согласен, это глупо. А что в этой жизни не глупо? Разве тот «яппи» в костюме по цене моей месячной зарплаты в окне напротив, обменявший ждущую дома жену с полуторогодовалым сыном-аутистом на силиконовую проститутку в кожаных ботфортах, не глупость? Или тот чернокожий Эминем у входа в китайский фаст-фуд, в сине-черном «Найке» с карманами, набитыми гашишем, и с оксфордским дипломом в домашнем шкафу, не глупость? Тетя София говорила, что мы всегда выбираем глупость, она сладкая на вкус как домашний зефир, и от нее нет изжоги.
Я смотрел на вереницы механических четырехколесных клопов, без конца снующих по городу, и улыбался. Казалось, их голоса с заходом солнца только усиливались. О чем они говорили, бегая между железобетонных столбов-муравейников, поддерживающих изъеденное коррозией небо, и стоя в очередях-пробках? Кто о падении цен на нефть и распродаже миксеров, кто о неверных женах и пьющих мужьях, кто о грядущем конце. Говорили, безусловно, о мудром и важном. Торопясь, с окончаниями слов глотая последние мгновения уходящего дня.
Сколько лет городу, раскинувшемуся внизу? Тетка София говорила, что его строил Адам в седьмой день творения, когда Господь отдыхал. Отсюда все проблемы. Сегодня маленький когда-то городишко разжирел, его пучит, временами мучит одышка и икота. Лихорадит днем, знобит ночью. Но он все так же бежит, несется, силится успеть куда-то. И те дни, в которые он понимал причины своих действий, давно прошли. Его многотысячные окна-глаза налиты кровью и одурманены. Он все чаще сплевывает аммиачно-свинцовую пену. Он издыхает…
Я стоял на бетонной крыше своего дома, поглаживал глазами ночной город и улыбался. Но теперь я знал ее причину. Именно так они и выглядят. Метастазы в моих легких. Как этот пожирающий сам себя город.
Я сделал глубокую затяжку, пока вкус не сменился горечью плавящегося фильтра. Взглянул на умирающий огонек в руке. Осталось десять.