Мне не повезло встретиться с ним. Наши с ним судьбы коснулись друг друга в одной единственной встрече, хватило и этого, чтобы она отравила всю мою жизнь, разойдясь в ней как капля яда в чистой воде. Он посеял во мне отвращение к прекрасным, сокровенным человеческим отношениям, полностью обезобразив их.
Трофим начал раздеваться, а я знала, что не переживу того, что сейчас повториться, того, что увидела десять лет назад. Единственное, что было мне под силам, это крепко – крепко зажмуриться. Тогда он ударил меня хлесткой пощечиной:
– Не смей опускать глаза, сука! Вздумаешь поломать мне кайф, я вырву тебе глаз. Будешь смотреть на меня одним, – прошипел Трофим, цепко ухватив мой подбородок. – Все поняла?
Я закивала, чувствуя, как из носа потекла кровь. Не сводя с меня настороженного взгляда, Трофим принялся расстегивать рубаху. Борясь с тошнотой, я смотрела на него исподлобья. Чтобы не видеть, как он ласкает, лелеет передо мной свою животную страсть, заставляя ее набираться силы, чтобы у меня на глазах достигнуть апогея сладострастия, я уставилась неподвижным взглядом на слабое пятно света, отбрасываемое лампой, и получила удар под подбородок, от которого чуть не прикусила язык.
– Смотри на меня! – заорал он.
Ему просто необходимо было подпитывать свое возбуждение моим страхом, слабостью и беспомощностью.
В другое время, в другом месте и в другой ситуации, это было бы просто смешно – у этой сволочи явная склонность к демонстрации себя. Он начал раздражаться и скрипеть зубами, движения стали поспешными, он дергался, и у него ничего не получалось. Все это было не просто отвратительно, это было невыносимо. Прекрасно понимая, что меня ждет, я закрыла глаза, ожидая жестокого удара. Боль была лучше, чем видеть судорожное похотливое копошение этого животного. Но удара так и не последовало, может быть потому, что он был слишком занят собой, ежеминутно и жадно облизывая губы в нетерпеливом ожидании разрядки, он не заметил, что я больше не смотрю, что вышла из его повиновения.
Наверху что-то стукнуло. Я тотчас открыла глаза. Трофим, отвлекшись от своего постыдного занятия, вскинул голову, настороженно прислушиваясь. Но глубокую, гулкую тишину подвала не нарушало больше ни звука. И чем дольше, с отчаянием и вспыхнувшей безумной надеждой я ждала, тем тяжелее становилось мое разочарование. На верху никого не было. Быть может, гуляющий в полуразвалившихся стенах заброшенного дома, ветер, свалил какую-нибудь сгнившую доску. Однако поведение самого Трофима не дало моей надежде угаснуть.
Подняв голову, он пристально вглядывался в потолок, напряженно прислушиваясь. И в то время, когда моя надежда сменилась было отчаянием, он вдруг быстро натянул брюки и, путаясь в рукавах, накинул рубаху. Прихватив с собой нож, который положил на пол возле себя, держа его в руке, он на ходу неловко застегивал брюки.
Когда он ушел, я испытала ни с чем несравнимое облегчение, понимая, что моя судьба не надолго отсрочена. Но мне была дарована, хоть слабая, пусть призрачная, но надежда, что он сюда не вернется. Я прислушивалась в страшном напряжении, пытаясь уловить хоть какие-то звуки движения наверху, шорохи и по ним догадаться, что там происходит.
Пытаясь умерить растущую надежду на спасение, я говорила себе, что особо рассчитывать не на что. Кому понадобится в поздний час лезть в заброшенный дом с дурной аурой. Скорей всего, какой нибудь бомж забрался сюда, чтобы провести здесь ночь и она же, эта ночь станет для бедолаги последней. Так же как и для меня. Трофим мог проявить изобретательность, оглушив бомжа и подбросить ему свой нож, с которым утром беднягу бы и нашли – с ножом и с тем, что от меня останется. Для полиции это окажется сущим подарком.
Еще бы им не заглотнуть такую наживку. Ведь это означало, что больше не надо напрягаться, чтобы успокоить общественность. Вот он, убийца! Всем известно, что по делу Чикатило они умудрились расстрелять невиновного. Господи, сделай так, чтобы бомж или кто бы там ни был, оказался не робкого десятка и сумел бы не столько дать Трофиму отпор, а хотя бы сбежать от него.
Мысль о том, что возмездие не настигнет Трофима, что правосудие над ним так и не свершиться, тяготила меня все больше. Невозможно даже думать, что он по прежнему будет продолжать охотиться, и убивать. Как бы ни сложилось, Боже, если ты есть, сделай так, чтобы после моей гибели, я являлась Трофиму в самых страшных кошмарах, чтобы они преследовали его до самого его поганого конца. Я страстно желала, чтобы этот живодер не знал больше душевного покоя, чтобы не смог получать удовольствия от своих зверских занятий и для этого я решила проклясть его, потому что нет ничего сильнее предсмертного проклятия. Я прокляну его за всех кого он убил. Прокляну, молча со всей силой и страстью, вложив в проклятие все муки, которые мне придется испытать, и я успокоилась. Теперь моя гибель обретала смысл. Не в силах ничего поделать в этой ситуации, я все же не смирилась с ней.